Авель в смиренном затмении воззрился на лоскуты алой крови, брызнувшей на его одеяние и лицо, и с усилием он заставил себя повернуться к юноше, направившегося к его горлу льдинистый меч. Ошеломление кровавого взгляда не продлилось и дольше секунды, человек с легкостью увернулся от второй рушащейся атаки, накатившей как внезапная молния, не позволяя ударной волне, взвившейся вверх, пронзить свое сердце. Авель прикоснулся пальцами к груди юноши, и черные мечи, вырвавшиеся с кончиков ногтей, выжгли на его коже зловонные просветы ран. Из Ская вырвался сдавленный хрип, руки затряслись, отпуская хладной металл, рассеявшийся снежной пеленой. Авель ногой отбросил, охватившее судорогой тело, скидывая со своего ложа, и невидящим взором широко раскрытых глаз, светловолосый мальчик падал вниз, но он не разбился о камни. Его подхватили вихри, образовавшиеся от взрыва, разнесшегося на площади, и плотный черный дым сомкнулся над светлой фигурой. Сквозь плавные откаты пепельных облаков, Авель различал блеск серебреного механизма в образе волка, вырывающегося из темной бездны и несущего на загривке и спине тела двоих юношей. Правой рукой он придерживал кровоточащую рану, продолжая всматриваться в удаляющийся мираж, обдуваемый красными искрами огня. Шпиль под его ногами накренился, несясь вниз и разбиваясь о твердыню земли, но человека уже не было и на развалинах города, что еще прошлым днем кипел и бил ключом жизни. Голыми стопами он мягко приземлился на водную гладь пруда, зеркалом отражающим его благородный профиль. В саду, окружающим особняк в самую пору цвел жасмин, распускаясь жемчужными диадемами на тонких темно-карих ветвях, и лепестки опускались на поверхность воды, сплачивали белесую тропу. Изорванное кимоно сменилось на шелковые темные штанины и распахнутый плащ, оголяющий его сильный торс и грудь. Вода показывала иное отражение, другие пейзажи, и ступал он не по воде, а по мраморному залу далекого и богатого двора, с роскошно обставленными столами, ломящихся от яств и фужеров с вином. Авель шествовал к перламутровому трону, увенчанному алмазными статуями павлинов с сапфировыми глазами и серебряными украшениями на длинных хвостах с руническими письменами. И если за гранью зазеркалья, он был владыкой, то за пределами величественной страны, он был лавочником, собирающим саквояжи доверху забитые книгами и папирусами, прекрасные музыкальные инструменты и дорогие ткани. Чистый свет луны разгонял прерывающиеся всполохи огня на горизонте, небеса растекались неоново-лиловым океаном, блистая звездными дорогами. Авель говорил на многих языках, потерянных в этом мире, и неизвестных этому миру. Он поднял вверх левую руку, сжимая в кулак и чувствуя соединение мышц, натянувшуюся кожу, жар, проникающий к кончикам пальцев из ладони. Юноша выступил против него с незавершенным клинком из белого металла, пробившего его защиту и, развеяв ауру. Если бы в руках его оказалась не пустая и бесформенная оболочка, а наполненной силой меч, он лишился бы правой руки вместе с плечом, умирая в горячей агонии, как обычный человек. Прошло много лет с тех пор, как он в последний раз получал ранения, или удивлялся во время сражения, радовался, вздымающимся вихрям в небесах. Плечи его расслабленно опустились, когда он воздел руки в стороны, ладонями вверх, позволяя чуме отступить и отпуская души, павших под действием яда. Пусть он и стал повинен в смерти множества людей, Авель был всего лишь орудием того, кто сорвал чудовище с цепи. Этим он старался себя успокоить, но правда все еще терзала рваную рану в плече от воды, которая теперь будет заживать долго и болезненно. Несмотря на все свои покаяния в прегрешениях, он все еще не мог избавиться от своей сущности, которая отвергалась чистотой. Он получал удовольствие от пролитой крови. Он мог бы сопротивляться полученным приказам.
- Похоже, что судьбу не удастся обмануть даже мне, - ровном голосом произнес человек, выходя из воды на подстриженную траву, вдыхая аромат хризантем и ликориса. Руки его опустились и черпнули лодочкой ладоней воду. И тихо прошептав заветные слова воде и ветру, выплеснул с рук сокола, чьи крылья окрашивались в белый свет, сливаясь с оттенками луны. Птица взлетала из-под прозрачной толщи воды, устремляясь к высокому небу, на краю которого забрезжила полоса рассвета.
***
- Я не буду тебя спрашивать, откуда ты взяла флакон с водой из священного источника, - сказал Александр Левингстон, снимая платиновые очки с матовыми стеклами и усердно смазывая маслом арбалет, даже не посмотрев в сторону девушки с волнительным нетерпением ожидавшей появления у причала вдалеке механического волка. Медные локоны подхватил ночной ветер, и британский юноша отметил про себя, что даже в темноте они сверкали красным костром.
- Хорошо, я буду благодарна, - искренне произнесла Лира с мягкой улыбкой, но если голос не выдавал ее паники, то руки била такая дрожь, что издалека можно было разглядеть их резвую тряску. Она была высокой и стройной, и в простоте своей внешности привлекала взоры многих мужчин, но за таинственным очарованием темно-зеленых глаз пряталось больше секретов, чем у него самого. Но ему было все равно, пока он мог продолжать исполнять поставленную перед собою цель. Когда-то он уже видел безмерную мощь огня, поглощающую с жадностью новорожденного хищного зверя города. И вновь перед ним предстала ужасающая картина смерти. Иногда, или совсем редко, он позволял себе мечтать о спокойной жизни. Подальше от войны и потерь, утерянной любви. Скучал по беззаботной мирской обыденности. И продолжая начищать до блеска стремя и крестовину, Александр подумал, что когда-нибудь именно так все и случится. И он будет наслаждаться восходом зари без страха.
Глава 10. Лотосовый престол.
"Для воли, воспламененной страстью, нет ничего невозможного".
Т. Уайлдер
Скай сжимал в бреду белоснежные простыни, обволакивающие, как тернистая зыбь, скользящая остриями по коже. Он вжимался лицом в подушку, слыша в ушах свист пуль, почувствовал, как саднит нога от выстрела серебряного патрона. И слабо дыша, он видел знакомое и близкое лицо. От воспоминаний горло сжалось, и закружилась голова. Напротив него стоял Клаус, выставляя перед ним дуло револьвера, сиявшее в свете солнца, в окружении белой пустыни снегов, и блистали пушистые ковры ярче алмазов. Он никогда не знал морозной свежести, скованности в носу и горле от стужи, острой коли от прикосновения снега к коже, мог лишь догадываться. Скай часто расспрашивал Клауса о далеких Северных землях, именовавшихся некогда Российской Империей. Его увлекали рассказы о таинственных дворцах, по которым до сих пор блуждали призраки прошлого средь мраморных фигур богинь, поддерживающих механизмы, неведомых цивилизации нынешней. Поговаривали, что в запертых комнатах скрывались несметные богатства - величайшие знания человечества, ушедшие вместе с падением грациозной и сияющий как блик солнца державы. А глубоко под землей, проходили белоснежные поезда по выстроенному городу, существующему и с тех глубоких времен. Безмолвная столица, спрятанная под неоново-златым куполом, приковывала взор мастерством и искусным умом зодчих, построивших особняки и храмы, театральные площади и уединенные скверы, выделяющиеся роскошью и чистотой. Но все, чего могли достичь его глаза, открытые фасады зданий, внутрь которых нельзя проникнуть и узнать, смотрит ли кто-нибудь извне арочных высоких окон, гуляет ли по широким мраморным залам с золотыми колоннами и продолжает ли свой неспешный век, спускаясь по длинным лестницам. Зачаровывали каменные фигуры, стоящие аллеей на высоких монументах, что выселись к самим небесам. И сколь много мистического соблазна было во дворах темных господ, чьи неприступные крепости и замки стояли в высоких горах и непроходимых лесах. Одни шептались и писали о любви между бессмертными и смертными, о притяжении, возникающем меж светом и тьмой, другие о чудовищных градах, где дороги окрашивались людской кровью, пока камень не впитает в себя красный до той степени, что даже дождь не сможет обесцветить бесконечные улицы, осыпанные алым нектаром. Но Клауса никогда не интересовали облеченные вымыслом людей сказания. Зато он рассказывал о тех, кто целый год жил в ожидании теплого солнечного света и прекращения лютых зим, о немыслимом страхе перед полуночными детьми, что приезжали ежегодно за данью в города и селения. Говорил о том, сколь трудно расставаться с родными и дорогими людьми, и как смертельно опасно было пересекать границу Империй для тех, кто пытался спасти свои семьи. В глубине души, Скай корил себя за то, что не позволил проникнуться горечью, в которой долгие годы жил Клаус. Его никогда не беспокоили его чувства. Он не спрашивал, что сталось с семьей, которую он оставил, и каким было прошлое мальчика, которого ему преподнесли в качестве подарка. Он никогда не пытался понять юношу, сопровождавшего его на званые приемы и вечера. Должно быть, как очерствела ему эта выставленная роскошь и красота. А он знал, что все драгоценности и золото нельзя было обменять на одну минуту с любимыми. Насколько же сильна и затаенна была его ненависть, если на протяжении стольких лет играл дружелюбие и преданность, которых не было.