— Послушайте, мы уже не раз говорили о недопустимости ваших выходок. До сих пор я вас прикрывала, но так не может продолжаться…
Элиас снова кивнул, но в его глубоко посаженных глазах не было и тени раскаяния. Он распахнул парку; под ней виднелась лишь заношенная, почти прозрачная футболка. Между животом и поясом брюк торчал скрученный в трубку скоросшиватель.
— Я нашёл вот это.
Он замахал рулоном у неё перед носом, словно дирижёрской палочкой, отбивая такт музыке, которую, несомненно, слышал лишь он один.
— Вы не оставляете мне выбора. Мне придётся вызвать психиатрическую неотложку.
— Нет, нет, пожалуйста, не надо! Я не причиню вреда, наоборот.
Лифт звякнул, и его двери разъехались. Элиас шагнул за ней в кабину.
— Он пишет под четырьмя никами на трёх разных площадках.
— Я ничего не понимаю!
— Простите. Мне сложно. Я перестал принимать лекарства. С тех пор мне трудно формулировать мысли, понимаете?
Нет. Но сейчас это было неважно. С Элиасом и его проблемами она разберётся позже. Её аспирант был растерян, но безобиден: не опасен ни для себя, ни для окружающих. А для Оливии это означало одно — приоритетом была дочь.
— Я присматриваю за вами, фрау Раух, — сказал он, когда двери закрылись и кабина поползла вниз. — С тех пор, как вам начали угрожать в сети. Я ваш должник. Вы всегда были добры ко мне. Даже выбили комнату в общежитии.
Из которого он, судя по всему, благополучно сбежал. Хотя это, по правде говоря, было несложно. «Мартинсхайм» не был закрытым учреждением — это была уникальная для Берлина и Бранденбурга организация, курирующая студентов с поведенческими нарушениями. Таких, как Элиас: слишком «нормальных» для психиатрической клиники, но слишком дезадаптированных, чтобы справляться с университетской жизнью без поддержки.
— Теперь я могу отплатить вам, фрау Раух.
Они вместе вышли из лифта. В холле было так же холодно, как в её квартире, но хотя бы горел свет. Оливия неотрывно смотрела Элиасу в лицо, отчасти из соображений самозащиты. Обычно, выходя из дома, она упиралась взглядом в пятно на стене — лишь бы случайно не посмотреть на ёлку.
Она неопределённо махнула в сторону выхода, где стояла её машина.
— Пойдёмте, я отвезу вас домой.
Его квартира была в Гросберене, за Целендорфом, то есть совсем не по пути, но такой крюк она могла себе позволить.
— И там вы снова начнёте принимать свои таблетки!
— Нет, спасибо. У них слишком сильные побочные эффекты. Я не смогу за вами присматривать.
Он вложил ей в руки папку.
— Вот. Это всё, что я пока выяснил. Как только появится что-то новое, я дам знать.
Он тяжело вздохнул, и на миг Оливии показалось, что он вот-вот расплачется — таким скорбным вдруг стало его лицо.
— Мне правда было бы спокойнее, если бы вы взяли нож. Вам нужно чем-то защищаться.
Она мягко коснулась его руки, и он тут же отдёрнул её, словно обжёгшись.
— Я ценю вашу заботу, но нападки из-за подкаста почти сошли на нет, Элиас.
Он раздражённо махнул рукой.
— Вы всё это читали? Надеюсь, нет. Это было в общей сложности двадцать две тысячи четыреста пять реакций на одиннадцати площадках.
— И вы всё это проанализировали?
— Да.
— И заметили кого-то, кто писал под четырьмя разными псевдонимами?
Элиас резко закивал.
— Оскорбления. Клевета. Он пытался менять стиль, но было кое-что, что его выдавало.
— Что именно?
— Этот тип знает вашу семью. У него есть инсайдерская информация.
Оливия старалась сохранять самообладание, но дрожащий, панический голос студента невольно заражал тревогой. Она открыла скоросшиватель, и он затрепетал у неё в руках.
Внутри было несколько листов: в основном распечатки скриншотов из Instagram, Facebook и Telegram, испещрённые яростными каракулями шариковой ручки. Рядом с некоторыми постами виднелись крошечные, едва различимые пометки. Четыре комментария были выделены маркером:
«В доме не хватает мужика, который наведёт порядок и запретит этой „профессорше“ нести такой мусор».
«Одинокая, заброшенная, беспомощная шлюха…»
«Почему она не занимается своей дочерью?»
«Альма тяжело больна, а она таскается по медиа».
Оливия невольно прижала руку к груди — сердце заколотилось так сильно, что стало больно.
Если слова могли быть отравленными стрелами, то эти били точно в цель — выпущенные трусливым снайпером из-за укрытия анонимности.
— Откуда… — она не смогла договорить, рот приоткрылся в немом вопросе.
…этот злобный тролль знал о её семье? Что она теперь одна, что у неё есть дочь? Чёрт побери, он знал даже имя Альмы!