— Привет, — сказали они в унисон, словно отрепетировали. Видимо, так здесь теперь здоровались. Внешне — полные противоположности: Линда, темноволосая, коротко стриженная, на голову ниже Оливии; Сина — высокая блондинка с длинными волосами. Но одеты они были как близнецы: чёрные легинсы, белые оверсайз-блузы и кроссовки цвета Барби.
Оливия смерила их ледяным взглядом и не удержалась:
— Ого. Ещё не в постели? Или завтра в школе отменили уроки?
— Оливия, пожалуйста, — резко сказал Юлиан.
Она обернулась. Его улыбка испарилась.
— Серьёзно? — спросила она. — В супермаркете, когда они покупают сигареты, у них наверняка просят паспорт. Надеюсь, ты тоже попросил.
— Мы как раз уходим! — бросила Линда, подхватывая льняную сумку — то ли искусную подделку, то ли неприлично дорогой бренд. Оливия готова была поспорить, что выписка по кредитке Юлиана быстро прояснит этот вопрос.
— Скоро увидимся, — выдохнула Сина, обращаясь к Юлиану.
За её спиной раздались звуки поцелуев — короткие, влажные, — и Оливия возненавидела себя за то, что кровь мгновенно бросилась в лицо.
Почему мне стыдно за его мерзость? — думала она, поднимаясь по лестнице. И всё же она снова и снова ловила себя на том, что ищет вину в себе, следуя терапевтическому правилу: в проблеме всегда виноваты двое, но изменить ты можешь только одного — себя.
До этой секунды внутри всё дрожало от тревоги, злости, горькой тоски и стыда. Но стоило ей войти в детскую, как она шагнула в иное пространство — тихое и правильное.
Едва она переступила порог, у плинтуса вспыхнул ночник. Датчик движения поймал её, и в мягком свете она увидела Альму. Та спала в знакомой с младенчества позе: на боку, одна нога вытянута, другая согнута; левая рука вывернута назад, будто во сне она пыталась дотянуться до чего-то за спиной. Одеяло сбилось.
Оливия выскользнула из сапог. Обычно она снимала обувь внизу, но сегодня этот жест показался ей слишком домашним, слишком «как раньше» в присутствии Юлиана. На цыпочках она подошла к кровати. На тумбочке стоял прозрачный куб размером с кубик Рубика — оргстекло с флуоресцентной голограммой внутри: папа, мама и Альма, обнявшиеся так крепко, словно так будет всегда. Трёхмерный снимок из лучших времён. Альма увидела рекламу и выпросила этот китч на свой шестой день рождения. Оливия тогда боялась: тяжёлая, угловатая вещь, ещё поранится. Но Альма полюбила подарок так сильно, что таскала его повсюду. «Черепокол», — смеялся Юлиан. «Этим можно не только орехи колоть».
Во время их суматошного переезда Альма оставила куб здесь. Теперь, увидев его, она наверняка захочет забрать его с собой, и Оливии придётся каждый вечер смотреть на их прошлое, законсервированное в янтаре, на тумбочке дочери.
Пусть. Лишь бы Альма была счастлива. И снова здорова… а сейчас, увы, это было не так. Она вспотела: на нахмуренном лбу выступили крошечные капельки. Оливия достала из сумки салфетку и бережно промокнула ей лицо. Перед этим проверила ладонью: жара вроде бы нет, хотя под веками у Альмы подрагивали ресницы, а губы нервно шевелились во сне.
— Тс-с… — прошептала Оливия, гладя её по коротким, тонким волосам, которые только-только начали отрастать после химиотерапии.
Это бессилие — невозможность сделать что-то ещё, кроме как стоять в полумраке и гладить её по голове, — подступило слезами к горлу.
— Тс-с… — повторила она.
Оливия наклонилась ниже, чувствуя у уха тёплое, влажное дыхание дочери. Её ухо почти касалось губ Альмы. Губ, которые едва заметно шевелились.
И вдруг — Оливия скорее ощутила, чем увидела, — Альма открыла глаза.
— Мама? — она приподняла голову и моргнула.
— Я здесь, — сказала Оливия своим мягким, профессионально-успокаивающим голосом и снова провела рукой по её волосам.
— Мне было так холодно, — виновато пробормотала Альма и медленно села. — Я не смогла до тебя дозвониться, а папа…
— Всё хорошо. Спи, — тихо возразила Оливия. — Прости, что разбудила.
Но Альма всё равно включила лампу, и комната наполнилась тёплым, сливочным светом. Она протянула руки к матери, как делала раньше, когда требовала поцелуй на ночь, прежде чем мама погасит свет и прикроет дверь, зная, что Альма будет тайком читать комиксы под одеялом или слушать Spotify в темноте. Только теперь она не отпустила её. Вцепилась в Оливию, как утопающий в спасательный круг.
— Мама? — её голос, и без того тонкий, как папиросная бумага, сейчас звучал особенно ломко.
— Да, родная?
— Почему ты мне врала?
Оливия сразу поняла, о чём речь. Годами она искала подходящий момент. Ночами лежала без сна, споря с Юлианом: когда, как, и стоит ли вообще. Она всё откладывала — до тех пор, пока не случилась самая страшная из катастроф, и Альма не заговорила сама.