— Почему вы не сказали мне, что я приёмная?
Бах.
Вопрос ударил, как захлопнувшаяся дверь сейфа.
Оливия зажмурилась — от стыда и от ярости.
Юлиан, как ты мог?
Рассказать Альме правду в одиночку, без её ведома, без согласия, было предательством куда большим, чем его двойная измена.
— Солнышко… потому что это ничего не меняет. Я твоя мама. И неважно, что…
— Нет, важно, — перебила Альма. И была права. — Если бы было неважно, вы бы не делали из этого тайну.
— Да. — Оливия с трудом сглотнула. И снова, в этот проклятый, бесконечный день, почувствовала, как наворачиваются слёзы. — Правда в том, что мы боялись. Солнышко, я всё ещё боюсь. Прямо сейчас.
— Чего?
— Что ты перестанешь меня любить. Что не сможешь любить меня так, как любят настоящую маму.
— Но почему? — спросила Альма с той обезоруживающей простотой, на которую способны только дети.
Оливия почувствовала вкус соли на губах — значит, она всё-таки плакала.
— Ты очень на меня злишься? — спросила она.
— Нет. Я просто хотела услышать это от тебя… а не от…
— От кого? — спросила Оливия, хотя ответ был до боли очевиден.
— Мне обязательно говорить? — Альма виновато опустила глаза, и лицо Оливии стало строгим.
— Что мы договаривались насчёт хороших и плохих секретов?
Альма закатила глаза.
— Ма-а-ам… мне было три, когда ты придумала эту дурацкую песенку.
— И она до сих пор работает. Хорошие секреты мы храним, а плохие — рассказываем.
Альма вздохнула — по-настоящему, по-детски сердито.
Оливия склонила голову, вгляделась в тёмные, всё ещё усталые глаза дочери и спросила твёрдо, но тихо:
— Кто?
Она была уверена, что услышит: «Папа».
— Дедушка Вильгельм.
— Что?.. — Сердце Оливии пропустило удар, а затем забилось вдвое чаще.
Это было невозможно. Хотя бы потому, что Вильгельм давно умер.
Глава 12.
— Думаешь, это связано с её состоянием? — спросил Юлиан.
Оливия просидела у кровати Альмы ещё полчаса, пока девочку окончательно не сморил тревожный, рваный сон. Лишь тогда она спустилась в гостиную и пересказала будущему бывшему мужу то, что произнесла Альма, — страшные и нелепые слова, сказанные будто чужим голосом.
— То есть ты считаешь, она галлюцинирует? — Оливия медленно покачала головой. — Никогда не слышала, чтобы лейкемия приводила к шизофрении. Но даже если допустить… как ты объяснишь, что «дедушка Вильгельм» сказал внучке правду?
А правда была в том, что Альму действительно удочерили.
Юлиан пожал плечами.
— Верно… Тогда откуда ещё ей это знать?
— Ну уж точно не от покойника.
Её отец умер три года назад: внезапная остановка сердца, ночью, во сне. В этой смерти было что-то пугающе окончательное.
— Завтра я поговорю с ней спокойно, — сказала Оливия. — И про удочерение. И про этого… якобы восставшего из мёртвых разоблачителя семейных тайн.
— Можешь переночевать в гостевой, — предложил Юлиан. Он прекрасно понимал, что Оливия не оставит Альму у него одну. — Постель свежая…
Она вскинула ладонь, обрывая его на полуслове.
— Пожалуйста, избавь меня от подробностей, почему она свежая.
— Ты ранена, я понимаю! — выпалил он. — Я выставил тебя перед друзьями в нелепом свете. Я унизил тебя.
Она ответила жестом — грубым, почти подростковым, но сейчас ей было всё равно.
— Ты ошибаешься. До смешного. Если бы ты просто ушёл к другой, я, возможно, и правда усомнилась бы в себе. Но то, что ты устроил, настолько нелепо, что стыдно должно быть одному тебе. Поверь, никто не смотрит на тебя без жалости — на твои комплексы, на этот жалкий кризис среднего возраста, — и одновременно не поздравляет меня с тем, что я наконец-то избавилась от позднепубертатного секс-клоуна.
Юлиан побледнел. Он открыл рот, но тут же закрыл его: она не дала ему и шанса вставить слово.
— Завтра починят отопление, — жёстко сказала она. — И я заберу свою дочь.
— Она и моя дочь! — вспыхнул он.
— «Твоя», — повторила Оливия. — И ты доказываешь это тем, что бросаешь её именно сейчас? Когда она нуждается в нас обоих сильнее, чем когда-либо?
Едва заметно дрогнули его брови, сошлись на переносице, и Оливия поняла: попала. Ещё один точный укол.
— Но не переживай, — прошипела она. — Твои две постельные зайки наверняка называют тебя «папочкой».
Он зло прищурился. Маска виноватого треснула, и на секунду сквозь неё проглянул другой Юлиан — уязвлённый и злой. Она увидела: да, ей удалось его ранить.
Он поднялся с дивана, словно разговор можно было просто выключить, как свет.