Валентина взвесила в руке толстую свечу-столбик, купленную в цветочном, — она ощущалась как гантель. Почти такая же крупная, как та, что ей подарили на первое причастие. Только на этой, конечно, не было библейской строки, выбранной мамой.
Бог есть свет, и нет в Нём никакой тьмы.
Если переложить это на её интернат, то «Замок Лоббесхорн» был местом без света. Без Бога. Особенно «Хорт».
Уже через несколько дней после приезда Валентина услышала слухи о том, что ждёт детей, которых не забирают на каникулы. Тех немногих, кого Стелла «опекала» в «Хорте забытых».
— Берегись гнева Стеллы, иначе останешься в Лоббесхорне, — шептали старшие младшим на школьном дворе, нагоняя страх.
Они рассказывали ужасы: будто руководство презирало детей, не уезжавших на праздники к родителям. Если ни мать, ни отец по ним не тоскуют, значит, «забытые» — испорченный материал. Назойливый выводок, который нужно усмирять и наказывать за грехи. Поэтому, как только большинство учеников разъезжалось, интернат превращался для оставшихся в место пыток. Особенно на Рождество. Тогда «Замок Лоббесхорн» становился адвент-календарём страха с двадцатью четырьмя «украшенными» комнатами, чьи двери «забытые» открывали одну за другой, словно окошки календаря. Только за ними их ждал не шоколад, а всё более изощрённые испытания.
Валентина считала эти слухи мрачной легендой. Глупой выдумкой.
Но они оказались правдой.
Сценарии ужаса, которыми старшие пугали младших, на удивление точно описывали реальный кошмар.
— «Замок Лоббесхорн» и в учебное время — место мерзкое. А на каникулах его боится даже солнце, — сказал ей Оле после той ночи, когда они вместе открыли дверь номер три.
Господи, Оле… как мы вообще выжили?
Оле с старших классов сидел с ней за одной партой. Единственный. Самый близкий друг, с которым у неё было слишком много общего. Первое робкое держание за руку. Первый поцелуй. Та роковая ночь в спортзале. И проклятая коробочка с «PiDaNa» — таблетка «после».
Если бы я только не выбросила её в общий мусор, где её нашла Хенриетта… тогда ничего бы не случилось.
— У дьявола много лиц, — прохрипел Оле после двери номер семь, и боль отражалась в его голосе и глазах.
Самым страшным лицом, без сомнения, была Стелла Гроссмут — худощавая, со впалыми щеками и вечно усталым взглядом директорша, придумавшая этот адвент-календарь безумия. Сразу за ней шла Андреа — чудовище с полными губами и тёмными ореховыми глазами. Андреа не числилась в штате школы. И после тех дней в «Хорте» Валентина больше никогда не видела правую руку Стеллы, её ассистентку, что ждала их за каждой дверью с конвертом, в котором было очередное мерзкое «задание дня».
Пожертвуйте зуб. Обожгите себе часть тела. Съешьте что-то живое.
Лица Стеллы и Андреа навсегда выжжены в её памяти. А вот лица многочисленных пособников расплылись в туманное пятно. Те, кто отворачивался: ученики, учителя, персонал — завхоз, секретарь. Молчаливое большинство. Многие наверняка догадывались, а некоторые точно знали, что творится в «Замке Лоббесхорн», но никто не счёл нужным вмешаться. Остановить Стеллу. Заявить на неё.
Возможно, они боялись сами оказаться под прицелом, если расследование заглохнет, и садистская система продолжит существовать.
По-настоящему злиться на них Валентина не могла. Чем чудовищнее преступление, тем меньше шансов, что жертвам поверят. То, что они пережили, казалось немыслимым. Кто в здравом уме поверит, что такое возможно? Они и сами не решались никому довериться — не столько из трусости, сколько из стыда. Словно Стелла украла у них не только юность, но и силы говорить об этом. Ни Оле, ни она до сих пор не прошли терапию, и в их разговорах эта тема оставалась под запретом, позволяя пережитому гнить внутри, не находя выхода.
Двадцать четыре двери.
«Задания», спрятанные за ними.
Жестокость, которую им приходилось причинять друг другу.
Приказы всегда были написаны на крошечных открытках, вложенных в мятные конвертики, и рифмовались под мотивы знакомых рождественских песен:
«В рождественской пекарне
скандал и тарарам:
укажешь пальцем левым
или большой отдашь ты нам?
Какой ноготь сбежит —
кто боль свою хранит?
В рождественской пекарне…»
Если они не понимали приказа, как в этом стишке, Андреа переводила его на язык прозы:
— Сегодняшняя жертва за ваши грехи — ноготь. Кто отдаст его? Кто вырвет? Решайте сами. Но решайте. И только когда окошко будет «закрыто», вы сможете сходить в туалет и получите еду и питьё.
Валентина вздрогнула, беспомощно пытаясь вытолкнуть кошмар из головы. Всё хорошо. Ты больше не в интернате. Ты здесь. В доме «Лесная тропа». Всё в порядке. Всё так, как ты сама хотела, — убеждала она себя.