Пальцы сами собой пригладили волосы. Сердце спотыкалось. Она дошла до двери, приоткрыла её.
— Добрый день?..
На пороге стоял старик, чьи лучшие годы не просто миновали — время стёрло их до основания. Возможно, когда-то его волосы были густы и черны; теперь же из-под зелёной фетровой шляпы пробивались лишь редкие седые космы. Он молча приподнял шляпу — жест получился сухим, почти механическим. Может, и глаза его в юности сияли голубизной, но сейчас они казались мутными, подёрнутыми усталой пеленой. Валентина невольно подумала: видит ли он хоть что-то сквозь эти поцарапанные очки? И может, он и впрямь когда-то был статным мужчиной, вот только теперь горб не позволял ему смотреть ей в лицо. Он пытался заглянуть в дом ей за спину, и делал это с такой мрачной, безжизненной враждебностью, словно искал подтверждение своим худшим подозрениям.
— Я могу вам помочь? — спросила Валентина, против воли проследив за его взглядом.
В прихожей — никого. Только её зимние ботинки под электрощитком.
Старик кашлянул в локоть. Голос его прозвучал неожиданно низко, почти гулко:
— Мне уже не помочь.
— Что, простите?
— А вот вам — да.
Ледяной порыв ветра прокрался под штанины его вельветовых брюк и скользнул мимо неё в дом. Она поёжилась и совершила ошибку: ответила на странность вместо того, чтобы захлопнуть дверь.
— Это вы о чём?
Старик оскалился, как пёс перед броском, и рявкнул:
— Я знаю, что здесь происходит! Я знаю, через что в этом доме проходят женщины!
— Я… я ничего не понимаю.
— Вам лучше немедленно уехать. Или хотя бы запереть дверь. И ни в коем случае не оставлять гореть свечу.
— Свечу?..
— На вашем месте я бы убрал её с окна. Пока не поздно.
Он вставил ногу в проём. Валентина заметила — слишком отчётливо, неуместно: ботинки на нём разные. На одной ноге — чёрный «будапештер» с треснувшим носком, на другой — рабочий ботинок со стальной вставкой. Именно им, тяжёлым, он и блокировал дверь.
Она всё равно надавила на створку, давая понять, что разговор окончен.
— Извините, — произнесла она ровно, — не хочу показаться невежливой, но я бы хотела закончить.
— Я вас пугаю? — Старик прищурился. — Хорошо. Это и было моей целью.
Он медленно провёл языком по губам. Пульс Валентины зачастил.
— Вы хоть понимаете, что наделали?
Она покачала головой — не столько в знак ответа, сколько от растерянности, не зная, как отделаться от этого человека.
— Окно, — проговорил он с нажимом, по слогам. — Вы его украсили. Это видно. Это видит каждый прохожий. Это приглашение!
— Приглашение… куда? — вырвалось у неё.
— Так вы не знаете? — Он резко замотал головой. — Господи… вы не знаете. Вы…
— Хартмут?
Женский голос разорвал тишину, будто выкрикнутый из пустоты. Вздрогнул старик. Вздрогнула и Валентина — она не слышала ни шагов, ни хруста снега. Лишь мгновение спустя из-за ели, росшей между сараем и гаражом, показалась женщина — крепкая, круглолицая, с густыми волосами, отливающими холодной синевой. Вместо пальто на ней был фартук, а руки — в муке и липком тесте. От неё пахло кухней и выпечкой, словно она на секунду оторвалась от рождественского печенья.
— Вот ты где, Хартмут. — Она повернулась к Валентине. — Простите, пожалуйста. Мой отец иногда от меня сбегает.
Соседке на вид было лет пятьдесят. Она указала вверх по склону на маленький домик, и Валентина заметила узкую тропку в снегу, соединявшую их участки.
— Мы Лакнеры, живём вон там. Меня зовут Бригитта, но все зовут просто Гитте. — Она протянула руку, и Валентина, не успев опомниться, пожала её. — Он вас не напугал? Не слушайте его. Он уже не совсем в себе.
Гитте наклонилась к отцу и прошипела что-то на ухо — так быстро и чуждо, словно на другом языке. Что бы это ни было, Хартмут безмолвно развернулся и упрямо зашагал обратно по тропинке.
— Он сегодня слишком мало пил, — пояснила Гитте и по-дружески взяла Валентину за руку. От внезапного тепла её пальцев по коже пробежала приятная, почти детская дрожь. — Но у вас, кстати, очень красиво. Правда. Вы умница. Такого давно не было… если подумать, кажется, вообще никогда.
— Простите… о чём вы? — спросила Валентина, окончательно сбитая с толку.
— О живом адвент-календаре.
Гитте улыбнулась. Широко. Валентина увидела блеск её зубов, но не увидела улыбки в глазах.
— Мы очень гордимся, что остаёмся единственной общиной в округе, где ещё чтят этот обычай. Участвует всё меньше людей. А ведь раньше считалось правилом хорошего тона — выставить зелёную свечу на подоконник и присоединиться. Кто не ставил — тот словно отказывал своим, становился чужим. Говорили, раньше каждый день открывали дом: кофе, пироги, адвентские песни… Не только по выходным, как теперь.