Свеча. Знак приветствия. Приглашение.
Валентине стало дурно. Медленно, нехотя в сознание пробивалась мысль: в бредовой речи Хартмута было зерно правды.
«Окно. Вы его украсили. Это видно. Это видит каждый. Это приглашение!»
Она вздрогнула, словно от невидимого сквозняка.
— Боже… я не знала. Я здесь только учусь и совершенно не готова принимать гостей. Я купила лишь самое необходимое для себя.
— Вы здесь одна? — переспросила Гитте.
— Да.
— Ага… — протянула та.
И так же, как у цветочницы Урзель, лицо Гитте неуловимо изменилось. В её взгляде промелькнуло недоверие. Она чуть наклонилась, пытаясь заглянуть мимо Валентины на каменный пол в прихожей.
— Одна, значит?
— Почему вы спрашиваете? — Валентина обернулась.
И в тот же миг её накрыло сюрреалистическое ощущение, будто она — ассистентка в номере фокусника, и реальность только что подменили ловким движением рук. Как это возможно?
Ещё минуту назад в прихожей висела только её собственная зимняя куртка. Деревянная планка с крючками у лестницы была пуста.
Теперь же рядом с её чёрным пуховиком висело чужое пальто: тёмно-коричневое, кожаное, подбитое светлой овчиной. Оно было как минимум на три размера больше её собственного — и потому бросалось в глаза сразу, безошибочно. Под ним на каменном полу уже расползлась лужица талой воды.
Так, словно его хозяин только что вернулся с долгой прогулки по снегу и повесил его здесь.
Глава 22.
Удушье вернулось, сдавив горло. Будто она проглотила слишком большой ком, застрявший в пищеводе. И становилось только хуже, пока Гитте удалялась за её спиной, а Валентина смотрела на пальто так, словно это не одежда, а затаившийся зверь. Тихий, выжидающий, смертельно опасный. Ещё мгновение — и он прыгнет, стоит ей шевельнуться.
«Я, должно быть, его проглядела».
Иного объяснения не было. Пальто — в старческих пятнах, с запахом «Фебриза» и мокрой кожи — могло принадлежать хозяину или бывшему жильцу. Правда, лужа… Одна только лужа должна была броситься в глаза. Но если не это, то получалось нечто невероятное: кто-то чужой а) проник в дом, б) подкрался сзади, пока она говорила сперва с Хартмутом, потом с Гитте, и в) ни один из них не обмолвился ни словом о том, что за её спиной бесшумно вешают тяжёлое мужское пальто.
Хотя…
Хартмут ведь и правда несколько раз подозрительно заглядывал ей за плечо. И может, Гитте ушла так сердито, потому что увидела за спиной Валентины незнакомца и решила, что та лжёт?
«Я бы тоже не стала задавать вопросы, если бы у моей новой соседки в глубине дома мелькала тень».
Валентина потянула дверь на себя и закрыла её. Мысль о незваном госте пригвоздила её к месту. Она смотрела на тёмно-коричневую створку, исчерченную следами времени, и та казалась воротами в тюрьму: стоит повернуть ключ, и ты запираешь себя с монстром. Но Гитте только что говорила о «живом адвент-календаре». Скоро нагрянут новые гости. Валентине совсем не хотелось, чтобы следующий тип вроде Хартмута просто вошёл без стука.
Она стряхнула оцепенение и повернула ключ.
Затем дотронулась до пальто. Ледяное, влажное — куда холоднее воздуха в доме. Пальцы коснулись пожелтевшего меха подкладки, и по коже пополз зуд. Как от стекловаты — той самой, которой в интернате затыкали щели за батареями.
Она ощупала карманы и наткнулась на машину времени: мятный конвертик размером с кредитку, какие вешают на букеты.
«Берегись гнева Стеллы — иначе останешься в Лоббесхорне».
Фраза из прошлого швырнула её обратно в самую тёмную полосу детства.
Дрожащими пальцами она вытащила карточку.
Как тогда, когда ждала очередного наказания. Только теперь карточка была…
Пустой.
Ни текста. Ни рифмы. Ни приказа.
Валентина резко огляделась, словно виновник мог стоять за плечом. Убедившись, что пальто не хранит иных секретов, она оставила его висеть. Пока. Его вид раздражал, но времени не было. Во рту пересохло. Тело вибрировало, как натянутая струна. Подступила тошнота. Она знала: если сейчас не обуздать панику, её накроет. Нужно действовать. Проверить, нет ли в доме второго входа. Задней двери, через которую кто-то мог незаметно проникнуть внутрь.
Перед обходом она зашла в гостиную, к своему треккинговому рюкзаку. Раскрыла кожаный футляр для письменных принадлежностей, не больше книги. Справа — инструменты для рисования: воск, мел, маркеры, карточки. Всё на месте.
Валентина глубоко вдохнула и снова полезла в рюкзак. Достала косметичку, собранную с почти болезненной тщательностью, из серого водонепроницаемого нейлона. Она разворачивалась, как хирургический рулон для инструментов. Серебристый блеск металла внутри успокаивал. Сердце перестало биться о рёбра, пытаясь вырваться на волю. И пусть горло всё ещё сжимало, дышать стало легче — теперь у неё был выбор, чем себя защитить: перцовым баллончиком, скальпелем или пистолетом.