— Пустяки! — буркнул Бернхард. — Знал бы я, во что они превратят мой дом — в этот рассадник греха, — ни за что бы не расстался с родительским гнездом. Я бы…
Он скривил лицо, словно приказав себе замолчать — так же, как минутой раньше своими первыми словами запретил всем говорить о причине пребывания Валентины.
«Мы все прекрасно понимаем, зачем эта персона здесь»
— Что вы имеете в виду под «рассадником греха»? — спросила Камилла. — Мы — Ансгар, Камилла и Бруно. Живём прямо напротив, у ручья, вроде коммуны. Мы здесь всего год, но ничего такого не замечали.
В её голосе отчётливо слышалось: «к сожалению».
— Как это — не замечали? — рявкнул Бернхард с выражением лица, напомнившим Валентине Клауса Кински в момент оскорбления публики. — Посмотрите на постояльцев, которым сдают мой добрый дом! Никогда — семьям. Только женщинам. И у всех у них есть одна общая черта, которая…
— Бернхард, пожалуйста! — перебила его жена. — Сейчас не время.
С натянутой улыбкой Эдельтруд поставила сумку на стол и извлекла из неё штоллен на тарелке, уже готовый к подаче.
— Он с изюмом и марципаном. Я сама пекла. Если у вас найдутся тарелки и приборы, то…
Бернхард проигнорировал её очередную попытку сгладить его хамство и пошёл дальше.
— Все — молоденькие. И не такие уж уродины, чтобы непременно быть без мужика. Но одинокие, как и вы тут…
Короткий приступ кашля не дал ему договорить. Он прикрыл рот рукой — той самой, которой только что указывал на Валентину.
— И что плохого в одиноких женщинах? — немедленно подхватила Камилла. — И как они могут здесь грешить, если они одни?
То ли ей и вправду был нужен ответ, то ли она просто хотела поддеть старика. Скорее всего, и то и другое, подумала Валентина.
— Да они не здесь грешили! — прошипел Бернхард, когда кашель отступил. — Эти стены, слава богу, не были свидетелями их грехов. В отличие от ваших!
Он без стеснения впился взглядом сначала в Ансгара, потом в Бруно. Те на провокацию не поддались — напротив, широко улыбнулись и демонстративно взялись за руки. Бернхард с отвращением покачал головой.
Это стало последней каплей. Валентина решила, что пора обозначить границы этому гомофобному мерзавцу.
— Спасибо, что нашли время прийти ко мне, — сказала она, обращаясь к Эдельтруд. И тут улыбка в её голосе застыла льдом. Она посмотрела прямо в глаза старику: — Но, думаю, будет лучше, если вы сейчас же уберёте отсюда себя и свою сморщенную задницу обратно в деревню.
Кто-то — Валентина не разглядела кто — шумно втянул воздух. Камилла издала странные, булькающие звуки, словно человек, из последних сил сдерживающий хохот.
На краткий миг старик застыл, будто восковая фигура, лишённая жизни. Затем его рот с яростью распахнулся:
— Видишь?!
Бернхард затряс тростью в сторону жены.
— Я тебе говорил! Ты не хотела меня слушать. А теперь сама убедилась и на собственной шкуре испытала это асоциальное отребье!
И, бросив: «Пойдём, Эдельтруд. По крайней мере, мы исполнили свой христианский долг», — он зашагал из кухни. Если при появлении казалось, что он нуждается в поддержке, то теперь, уходя, он буквально волок жену за собой — через гостиную к выходу.
— Господи, ну и цирк уродов! — фыркнула Камилла, когда за ними захлопнулась дверь.
— Его жену даже жаль, — сказал Бруно, отламывая кусок штоллена. — М-м… Вкус на мужчин у неё отвратительный. А вот на выпечку — превосходный. Это божественно!
Валентина, всё ещё смотревшая в гостиную, куда они только что удалились, слушала вполуха. Всё, что она делала, происходило словно само по себе. Механически, как в тумане, она подошла к шкафам, достала тарелки и приборы, расставила их на столе.
— Ну же, Валентина, давай. Не мучай нас, — протянула Камилла, лениво облизнув губы и хлопнув ладонью по стулу рядом с собой. И с нарочитой, театральной развратностью в голосе добавила: — Садись и исповедуйся. В чём же ты, грешница, так страшно согрешила?
— Что… простите? — переспросила Валентина, и вся троица рассмеялась.
Наверное, они решили, что она притворяется, будто не услышала, чтобы избежать неловкого ответа. Но она и вправду не поняла вопроса. На уши вдруг навалилось давление, как в самолёте при посадке. Слова гостей доносились до неё глухо, издалека, будто через толщу воды.
— Извините… я немного не в себе, — призналась она и села.
На этот раз её руку взял Бруно — чуть крепче, чем Камилла, но так же тепло и заботливо.
— Эй, не думай об этом старом хрыче. Он застрял в прошлом и не стоит ни секунды твоей жизни.