— Интересно… Значит, мать Альмы травили в школе, — пробормотала Оливия и по просьбе Элиаса прочла фрагмент вслух.
— Но это же маловероятно, правда? — спросил он. — Ну, что молния бьет в одно место дважды. Сначала в школе, а потом снова — через десять лет?
Оливия покачала головой.
— Наоборот. Это более чем вероятно. Если бы ты читал мою диссертацию, тебя бы это не удивляло. Существует масса виктимологических исследований, посвященных типологии жертв. Общепризнанный факт: некоторые люди подвержены риску стать жертвой преступления гораздо чаще других, — отчеканила она почти лекторским тоном. — Например, старики, слабые, беззащитные. Проститутки, которых клеймят уже самим родом их занятий. Цвет кожи, который становится триггером для расистов. Но и поведение, любая «непохожесть» характера может пробудить в преступнике архаичный импульс к насилию.
Оливия постучала пальцем по странице.
— Особенно в школе. Ключевое слово — моббинг. Правящая «клика» стремится доказать свое превосходство над одиночкой. — Она вздохнула. — Нередко это запускает порочный круг. У жертвы школьной травли душевные раны часто видны невооруженным глазом: в осанке, в неуверенных жестах, в скованной речи. Она начинает транслировать еще более отчетливые сигналы уязвимости — те самые, по которым хищник безошибочно узнает свою жертву.
Она снова покачала головой.
— Так что нет, я не нахожу странным, что, как ты выразился, молния ударила в нее дважды. Скорее всего, в таких случаях она бьет гораздо чаще.
Оливия читала дальше.
Следующие абзацы вновь скрывались под черной плашкой. Затем шло:
«Также состояние здоровья матери исключает любые контакты с усыновителями в будущем. Ведомство рекомендует удовлетворить заявление в первоочередном порядке, поскольку при дальнейшем развитии ситуации дееспособность биологической матери может быть поставлена под сомнение, что повлечет за собой изменение процедуры».
— Недееспособность? — донесся до нее голос Элиаса.
Оливия недоверчиво вскинула голову. Аспирант сидел напротив, а этот абзац она вслух не читала.
— Ты же сказал, что не успел заглянуть в дело?
— Я умею читать вверх ногами, — отрезал он с такой интонацией, будто говорил: «Я умею завязывать шнурки».
Слепящий свет фар выхватил зал из полумрака, на миг залив его почти дневной яркостью: серебристо-серый универсал «Фольксваген» втиснулся на парковку прямо перед панорамными окнами. Оливии пришлось зажмуриться, пока не заглох мотор. Правая фара была неисправна и светила лишь тусклым габаритом.
— Вы никогда не встречались с биологической матерью Альмы? — спросил Элиас.
Оливия отвела взгляд от машины. Водитель заглушил двигатель, но выходить не спешил.
— Нет. Тогда все случилось очень быстро, — ответила она. — Не было никакого…
Она осеклась.
Она могла бы рассказать ему, что с момента их с Юлианом заявления до решения суда прошло всего полтора года. Восемнадцать месяцев дотошных проверок: финансового положения, жилищных условий, педагогических взглядов и психологической устойчивости. Особенно тщательно изучали, смогла ли Оливия смириться со своим бесплодием — последствием детской автокатастрофы.
Она могла бы поведать Элиасу о кипах документов — мотивационном письме, свидетельствах о рождении, медицинских справках, выписках об отсутствии судимости, — которые они собирали перед бесконечными собеседованиями с соцработниками. Рассказать о своем паническом страхе, что ее отсеют из-за сантаклаусофобии. Она скрывала ее, но боялась, что ее склонность к паническим атакам все же проявилась на одной из встреч. А потом раздался звонок: готовы ли они рассмотреть «инкогнито-усыновление» новорожденной? Никаких встреч с биологическими родителями, никакой информации об обстоятельствах отказа.
Она могла бы выложить ему все это. Включая и ту правду, что ей было плевать на условия — лишь бы утолить мучительную жажду материнства. Лишь бы ребенок с самого начала считал ее родной матерью и никогда в этом не усомнился.
Но зачем?
Элиас, быть может, и был ее лучшим студентом, но не другом и не психотерапевтом. Поэтому она ограничилась сухим фактом:
— Нет. Контакта с биологической матерью Альмы у нас не было. И теперь я начинаю понимать почему.
Ее взгляд снова метнулся за окно. Если водитель и вышел, она этого не заметила. Может, откинул сиденье, чтобы вздремнуть. В темном салоне никого не было видно.