Но не это заставило ее инстинкт бегства снова забить тревогу.
Пальто могло пропасть. Теоретически кто-то из гостей мог забыть его здесь раньше и теперь забрать. Или кто-то узнал вещь приятеля и решил ее вернуть. Но невозможно было представить, что в такую погоду кто-то отправился бы вниз по заснеженному склону в одном-единственном ботинке.
И тем не менее он стоял посреди коридора пустого, покинутого дома: одинокий, огромный сапог из гладкой, блестящей кожи. Начищенный до сияния, словно его выставили для Святого Николая.
Это было нелепо, безумно, но Валентина не смогла удержаться. Она взяла в руки тяжелый, пахнущий пчелиным воском сапог и, не решаясь засунуть внутрь пальцы, перевернула его.
Господи!
Хотя она почти ожидала этого, сдержать короткий, сдавленный вскрик не удалось: из голенища что-то выскользнуло и упало к ее ногам.
Она подняла находку.
Крошечный мятный конверт — тот самый, что лежал во внутреннем кармане пальто. Но за то время, пока он успел исчезнуть из одной вещи и появиться в другой, он изменился.
На лицевой стороне теперь красовалась цифра «1», выведенная толстым винно-красным фломастером — таким же, какой принесла она сама.
С тем же угловатым почерком, что и тогда. В Лоббесхорне.
Это… мой почерк?
Дрожащими пальцами Валентина разорвала конверт. Внутри была маленькая карточка, которая — словно по волшебству — тоже преобразилась. Пустой клочок бумаги превратился в послание, испещренное крошечным печатным текстом.
Это реально — или очередное видение, как та тень в вонючем подвале?
Она провела большим пальцем по острому краю карточки и порезалась. Кровь, вкус которой она ощутила, сунув палец в рот, стала последней деталью в механизме машины времени, которая с лязгом швырнула ее в прошлое.
Она снова чувствовала себя шестнадцатилетней — как в тот первый раз, когда ее заставили открыть адвент-календарь особого рода. Календарь не с шоколадом и мармеладом, а с темнотой, страхом и болью. Календарь, где за каждой дверцей ее ждало стихотворение. Такое же, как на карточке, которую она сейчас держала в дрожащих руках.
«Дверца 1:
Коль ты читаешь — слишком поздно,
Я тот, кто больше не уйдёт.
Мой взгляд незрим, мой голос грозен,
Пока порядок не придёт.
Мне срок был дан её рукою,
И я не в днях веду свой счёт.
Своей единственной тропою
Мой приговор тебя ведёт.
Я назову, какие двери
Тебе отныне отворять,
Какие страшные потери
Во искупление принять.
За грех, что душу разъедает,
Себя сломай и превозмочь.
Тот, кто себя не потеряет,
Не сможет пережить и ночь.
Хочешь проснуться утром зрячей?
Пусть полумёртвой, но живой?
Свободной, пусть и чуть не плача,
Омытой кровью с головой?
Тогда сейчас, любой дорогой,
Забыв про страх и суету,
Ищи заветную, вторую,
Спасительную дверцу ту».
Валентина до боли впилась зубами в костяшки пальцев, силясь проглотить рвущийся наружу крик. Но унять призраков прошлого, призраков десятилетней давности, она была не в силах.
Глава 33.
Десять лет назад. Замок Лоббесхорн.
Все называли его просто бараком. Ученики, учителя, даже родители — в те редкие мгновения, когда речь заходила об этом мокро-сером каменном строении, что угрюмо стояло в стороне от главного корпуса, за редким берёзовым леском. До пятидесятых годов здесь был лазарет, теперь же размещался так называемый хорт.
Пять помещений размером с класс — и, если считать все шкафы и столы, наверняка куда больше двадцати четырёх дверей. Не считая решётчатых окон. Те, как и главные ворота с аварийным выходом, всегда были наглухо заперты. Для двух единственных «гостей» хорта — Оле и Валентины — не существовало пути наружу. И не было способа подать о себе знак. Да и кому? Иногда до них доносился строительный грохот со стороны главного здания, но плотников, кровельщиков и прочих рабочих они так ни разу и не увидели. Никто, кроме Андреа, к ним не заглядывал. Сегодня правая рука Стеллы принесла коробку из-под обуви и — впервые — ушла сразу же, едва поставив её на пол в их спальне.
Чёрная, с выведенной серебристым маркером цифрой, коробка стояла перед ними. Как всегда, рядом лежал маленький мятно-зелёный конверт. На крышке застыла восьмёрка.