Машина была, наверное, метрах в четырёхстах, но расстояние сокращалось с ужасающей скоростью.
О боже.
Даже в темноте Оливия различила цвет и марку. Серебристо-серый универсал Volkswagen. Правая фара разбита — слепой, жёлтый глаз габарита, — пока автомобиль с рёвом двигателя мчался прямо на них.
Глава 36.
— Он прямо на нас…
Ей не хватило одного-единственного, крошечного слова. Оливия не успела его произнести.
У неё не было даже лишней секунды, чтобы осознать: фургон Volkswagen несется прямо на неё.
Когда в детстве она слышала о людях, погребенных под лавиной, она недоумевала: почему несчастные не пытались отскочить вправо или влево — ускользнуть от смертоносного вала? В свой первый же лыжный отпуск Оливия поняла: времени на это просто нет. Когда на тебя всей своей мощью обрушивается сила, несущая смерть, шансов нет. Ни шагу в сторону. Ни рывка вперед.
Как сейчас — в эту самую секунду, когда универсал, взревев мотором, метнулся в аварийный карман, словно выпущенный из катапульты.
Оливия потеряла драгоценные мгновения — те самые, за которые Элиас уже успел сорваться с места. Кричал ли он что-то? Она не знала.
Лишь миг спустя она вырвалась из гипнотического оцепенения, в которое её впечатали два неравно светящихся глаза-прожектора.
Оливия развернулась. Каждую долю секунды она ждала удара — что её снесёт, переломит пополам и швырнёт на поле, к которому она теперь неслась.
За спиной взорвалась какофония.
Рёв. Визг. Скрежет.
Металл о металл. Стекло — в крошево.
Она снова оглянулась — рефлекторно, инстинктивно, хотя знала, что дарит смерти самые дорогие миллисекунды. И увидела, что всё стало хуже, чем казалось: на неё летели уже две машины.
Тот самый универсал. И её собственная.
Значит, тот безумец зацепил её минивэн и швырнул его в сторону.
Оливия попыталась метнуться вбок, споткнулась и рухнула на каменную твердь земли. Чувства обострились до предела: даже в этот миг она различила запах стылого снега и сырой пашни.
Значит, я умру не в асфальтовом кармане у трассы, а на бранденбургском свекольном поле, подумала она.
— Альма! — выкрикнула она, потому что последняя мысль на земле не должна быть такой будничной, она должна быть о дочери.
Скорчившись, Оливия поразилась тому, как растягивается время в преддверии смерти. Словно миновала вечность, а позвоночник всё ещё цел, и мозг не расплющен под колёсами нападавшего.
Она почувствовала порыв воздуха, даже с закрытыми глазами ощутила пронесшуюся мимо тень, распахнула веки — и поняла: падение было лучшим, что могло с ней случиться. Две машины разминулись прямо перед ней, разойдясь буквой V. Прыгни она в сторону — одна из них перемолола бы её.
Её автомобиль закрутило вправо, а Volkswagen с воющим мотором пронёсся мимо и ринулся дальше по полю. Дальше и дальше, пока, приторможенный несколькими буграми, не врезался в охотничью вышку. Раздался пронзительный, режущий слух треск. Оливия, всё ещё лежа на земле, услышала, как ломается дерево и рвётся металл. Универсал взбрыкнул, словно конь на родео, и, пока вышка складывалась карточным домиком, машину засыпало обломками балок.
Оливия поднялась, озираясь.
— Элиас? — крикнула она, но вокруг не было ни души. И ответа тоже.
Она кое-как встала на ноги и, пошатываясь, уставилась на Volkswagen. Крышка багажника распахнулась. Горящие задние огни превратили её в окровавленную пасть.
— ЭЛИАС!
Никакой реакции.
Студент исчез, и это почему-то злило. В экстремальном стрессе Оливию бросало в ярость — одно из открытий, сделанных ею о себе ещё в университете. Однажды на Александерплац её окружила группа подростков, пытаясь сорвать сумку. Она не колебалась ни секунды: вычислила вожака, влепила ему звонкую пощёчину, а затем ударила между ног. Нападавший молча осел на колени, остальные разбежались. Лишь дома Оливия осознала, как ей повезло и чем могла бы обернуться эта слепая вспышка, столкнись она не с тем противником.
Профессор тогда сказал, что у неё есть «душевный предохранительный клапан»: под давлением он срывается, выпуская наружу накопленную, давно погребенную детскую агрессию.
И сейчас, без нескольких минут пять утра, в зимней темноте, на поле под Гроссбереном, этот клапан снова сорвало. Словно разряжающаяся злость дала ей отдачу — толкнула вперёд и заставила почти бегом рвануть по полю к опрокинутой вышке и искорёженному кузову под ней. Она понимала, что это безрассудно и смертельно опасно: без оружия, без помощи, в темноте подходить к машине, чей водитель секунды назад пытался её убить. Но остановиться не могла. Миндалина — аварийная сигнализация её мозга — взяла управление на себя, не оставив места здравому смыслу.