— Кто ты такой?! — услышала Оливия собственный крик, обращённый к невидимому водителю машины смерти.
Не добежав и метра, она снова споткнулась — прямо перед закрытой водительской дверью.
На коленях она поползла дальше и вдруг рассмеялась. Снова нелепая реакция. На мгновение она представила, как будет объяснять Юлиану эту абсурдную сцену; потом вспомнила, что Юлиан больше не тот мужчина, которому она доверяет; потом ей захотелось разрыдаться, и это лишь раздувало ярость. Её раскалённую, выжигающую всё, кристально чистую ярость выживания — в десять тысяч раз сильнее, чем тогда, на Александерплац. Она и не думала, что такое возможно усилить. Она дёрнула водительскую дверь — та не была заклинена, открылась легко — и Оливия увидела руль, сиденье, кабину, лишь слегка вмятую балкой… и усомнилась в собственном рассудке.
Пусто?
Никого, кого можно было бы опознать, вытащить наружу и заставить отвечать?
Оливия не верила своим глазам. Как такое возможно?
Словно машину вели дистанционно.
От «водителя смерти» не осталось и следа.
Но мотор работал, приборная панель светилась. Из радио тихо, издевательски тихо, звучала «Last Christmas». Оливия с радостью зажала бы уши и закричала, но взгляд приковал экран.
Она дышала урывками, хрипло. Облака пара ударялись о подсвеченный дисплей. Картинка была точь-в-точь как в её собственной машине. Здесь тоже был включён навигатор.
Этого не может быть. Это нереально.
Впервые в жизни она поверила, что может стать жертвой тех самых галлюцинаций, о которых ей так часто рассказывали пациенты.
Казалось, Wham поют всё громче, дыхание несётся всё быстрее, и в эту секунду это имело куда меньше отношения к её сантаклаусофобии, чем…
…к адресу. 95129 Рабенхаммер.
Так и было написано в правом нижнем углу — белым по тёмно-синему. Рядом: оставшееся время в пути — 3 часа 14 минут.
Альма — «Календарная девушка» — Элиас — Франкенвальд — Валленфельс — Рабенхаммер.
Это не могло быть совпадением.
Ярость Оливии схлынула.
Ей хотелось только одного: исчезнуть отсюда, вернуться к дочери, убраться прочь от этого места, которое, казалось, становилось всё чернее. На миг в её вихре чувств верх взяла сантаклаусофобия и ударила без жалости.
И не только она.
Оливия ещё успела ощутить, как темнота вокруг тяжелеет и сгущается, будто набежавшие тучи сожрали луну. Потом кто-то словно щёлкнул выключателем. Щелчок напомнил ей старый рубильник в домашней прачечной, только звук был суше — так щёлкает предмет, встречаясь с её черепом.
Кто-то сфотографировал её: вспышка обожгла, была мучительно яркой, и за миг до того, как она поняла, что это, возможно, её собственное сознание делает последний снимок перед тем, как кануть в небытие, она рухнула в бездонную, лишённую сновидений пустоту.
Глава 37.
Тогда. Дом «Лесная тропа».
Валентина Рогалль.
Было 19:44 — и, разумеется, она всё ещё горела. Чёрная толстая свеча почти не уменьшилась. Воск лениво стекал по её стволу. Жёлто-золотое пламя плясало на сквозняке от плохо утеплённого кухонного окна, за которым раскинулся почти приторный, открыточный зимний пейзаж.
Снова повалил снег. Крупные, похожие на перья хлопья ложились на вечнозелёные ели Франконского леса. Большинство хвойных в садах были украшены гирляндами электрических «свечей». В кромешной тьме их огоньки мерцали, как россыпь ярких звёзд.
Хорошо, когда у тебя есть семья.
Печально, когда ты один.
И страшно, когда знаешь, какие именно воспоминания это пробуждает в Валентине.
О школьных годах. Об интернате.
Соседи старались изо всех сил: их участки и дома сияли рождественским светом. Окна были украшены подсвеченными вертепами, ледяными узорами, самодельными звёздами. Нарядные, как и окно Валентины. Разница была лишь одна.
Ни в одном окне не дрожало живое пламя.
Только в моём.
Валентина подошла ближе к стеклу, в котором с пугающей чёткостью отразилось её лицо. Ей бы лучше не видеть, как глубоко запали глаза, как тусклыми, неухоженными прядями волосы лежали на плечах.
Она вытянула левую руку над огнём. Медленно опустила её, ожидая, когда ощущение изменится: когда приятное тепло станет неприятным, тянущим чувством и, наконец, перейдёт в нестерпимое жжение.
С болью было как почти со всем в жизни: сначала должно стать хуже, чтобы потом стало лучше.
На этот раз это была не одна из «мудростей» Оле. Этому она научилась сама. В Лоббесхорне.
Дверь 17.
Сначала кожа вздуется пузырями, потом боль станет такой, что захочется оторвать руку, лишь бы избавиться от неё. А когда будет поздно, она останется с тобой надолго, даже если огонь давно погас. Дни и недели невыносимого, тянущего ощущения от сначала багрово-красной, а потом гноящейся раны сменятся зудом, который захватит все мысли и чувства. Пока однажды не отпадёт корка, и в конце не останется уродливый выпуклый шрам — вечный свидетель перенесённой муки.