— Здесь вы сможете в тишине снова найти себя!
Конечно. Садистская мразь.
Оле настойчиво отговаривал её.
— Ты думаешь, если поедешь туда, Стелла последует за тобой, Валентина?
Именно так.
Так и случилось.
Валентина навела справки и, разумеется, знала, какая слава у дома «Лесная тропа» в этих краях. Почему туда ездили «отдыхать» только одинокие женщины. Почему Бернхард Вайгерт называл его рассадником греха. Она могла догадаться, почему, вероятно, тоже истово верующая, цветочница плюнула ей в лицо: потому что и она считала аборты непростительной мерзостью.
В дорогу во Франконский лес Валентина вооружилась: взяла верёвку, на которой хотела увидеть Стеллу повешенной — как когда-то Оле висел под потолком в спальне интерната.
Дверь 23.
Ей казалось, она готова. К мести.
Редко она ошибалась так сильно.
Потому что одного она не учла: живого адвент-календаря. Валентина не знала, что натворила свечой в окне. Она ожидала, что Стелла подкрадётся ночью. Тайком. Она не думала, что та придёт днём. Что среди суеты нежданных «адвент-гостей» Стелла незаметно проскользнёт в дом.
Что именно она внезапно изменит правила и начнёт диктовать ход событий. Что она будет не на шаг — на несколько шагов впереди и, похоже, намерена повторить тот давний ужас.
А теперь?
Валентина так верила в себя. Верила, что сможет встретиться лицом к лицу с демоницей из прошлого. Но теперь ей пришлось признать: сил слишком мало, чтобы победить противницу, которая за все эти годы, кажется, ничуть не утратила своего превосходства.
«Чёрт возьми, Валентина, возьми себя в руки», — выругала она себя.
Рука над свечой казалась чужой, словно не частью её тела, но это работало. Боль постепенно приносила ту ясность, которая была ей так нужна.
— Ладно. Хорошо. У тебя есть все причины бояться, — подбодрила она себя. — Но тебе не нужно бежать. Не нужно прятаться. Держись плана! Ты знала, что она будет сильным противником. Ты подготовилась. Несмотря ни на что. Сделай следующий шаг. Сейчас ты, прежде всего…
О боже!
Испуг пронзил её до самых костей.
— ГОСПОДИ!
Что-то тёмное ударило в окно, и она отпрянула назад.
Ветка? Птица?
В тот миг ужаса она не поняла, но что бы ни оттолкнуло её от окна — и от свечи, — Валентина восприняла это как знак. Не случайно это случилось ровно в ту секунду, когда она пыталась заставить себя перестать цепенеть и, как кролик перед удавом, смотреть в огонь.
«Твой план. Твоя месть. Держись этого!»
Валентина не сдастся. Она попытается встретить Стеллу, где бы та ни ждала. Что бы ни приготовила.
Она резко развернулась и поспешила через гостиную обратно в коридор. На ходу тёрла обожжённую руку о джинсы, будто это могло помочь. Но она не могла остановиться. Из-за безрассудного самоистязания левая ладонь сама превратилась в огонь. Она пылала, и тем сильнее, чем дальше Валентина отходила от свечи.
«Вода», — мелькнула первая по-настоящему полезная мысль. С намерением подставить повреждённую руку под ледяную струю она рванула к ванной — и через пару шагов снова, как загипнотизированная, застыла на месте.
Тело могло окаменеть. Зато мысли неслись с бешеной скоростью.
«Я раньше этого не заметила?»
«Или оно было здесь всё время — с тех пор, как ушли гости?»
Рукописный знак.
На двери.
В ванную.
Кроваво-красный на белом дереве.
Цифра 3.
А затем она услышала…
Глава 38.
Хихиканье.
Милое — когда оно срывается с детских губ.
Раздражающее — когда так смеются над чужой неудачей.
И по-настоящему жуткое — когда оно доносится из запертой ванной в доме, где, кроме тебя, никого быть не должно.
Кроме меня.
Валентина собрала в кулак остатки смелости и — как можно тише, как можно медленнее — нажала на дверную ручку. Хихиканье стало громче. Ровно в ту секунду она поняла: дверь заперта изнутри, и её попытка не осталась незамеченной.
Стеллой.
Её ломкое, дробное, отрывистое ворчание звучало так, будто в ванной задыхалась в кашле заядлая курильщица, прижав ко рту жестяную банку.
Валентина молниеносно отдёрнула руку, словно обожглась. Ручка с громким щелчком отскочила назад — звук разнёсся по дому, как выстрел.