Она невольно подумала о пистолете.
Хватило бы у меня духу стрелять вслепую сквозь ламинированное дерево? Продырявить цифру «3» раз за разом, пока не опустеет магазин и, возможно, в ванной не стихнет всякая жизнь?
Она не верила, что смогла бы. Да и какой смысл, если пистолет исчез — вместе с мужеством и остатками уверенности.
Валентина отступила на шаг, уставившись на замок. Снаружи он выглядел точь-в-точь как на туалетных кабинках в умывальнях замка Лоббесхорн. В экстренном случае — или ради шутки — можно было снаружи вставить в поперечный паз монету или отвёртку и повернуть внутренний фиксатор обратно.
«У меня нет монеты. Нет инструмента. И нет ни малейшего желания входить туда».
С другой стороны, Стелла сидела там в ловушке.
В ванной было лишь крошечное окно, снаружи забранное решёткой. Взрослому человеку через него не выбраться.
Валентина вытащила из кармана перцовый баллончик и попыталась сообразить, как запереть дверь снаружи. Ничего не приходило в голову.
Подпереть было нечем. Да и дверь открывалась внутрь, так что заблокированная ручка не помогла бы.
Ладно. Тогда остаётся только одно.
Сваливать.
Всё остальное не имело смысла.
Валентина была напугана, измотана, ранена и практически безоружна. Если не считать баллончика, который казался до смешного жалким. Словно она собиралась на войну с водяным пистолетом.
«Я ухожу…»
РРААЦ!
Она вздрогнула.
По пути к гардеробу ей на миг показалось, что принятое решение нашло отражение во внешнем мире — как в комиксе, где молния обозначает гениальную мысль. Только у неё это было не визуально, а на слух: резкий звук будто подтверждал, что бежать из дома — единственно верный выбор.
Это «РРААЦ» и правда напоминало щелчок дверной ручки. Только звонче — с рвущейся нотой, с царапающим скрежетом.
Валентина замерла, обернулась — одна рука уже была в рукаве куртки — и поняла, что стало причиной.
Паз в замке повернулся.
Ванная больше не была заперта.
Дверь шевельнулась. Приоткрылась внутрь на щёлочку.
Валентина отметила, что из щели не пробилось ни капли света. Зато из темноты что-то выпало. Вернее, вылетело на каменный пол. Покатилось к её ногам и там, чуть дёрнувшись, замерло.
Её пистолет застыл на полу ровно в тот миг, когда дуло оказалось направлено прямо на неё, — и хихиканье началось снова.
Глава 39.
Сегодня. Оливия Раух.
— Q — это один, два — это w, e — это три, а ü — это ноль.
Гул врывался со всех сторон, пульсировал изнутри и снаружи.
Её затянуло в водоворот, который, казалось, бушевал одновременно и в её теле, и вокруг него. Нечеловеческим усилием Оливия заставила веки разомкнуться и тут же поняла, что совершила ошибку. Она различила лишь мягкое остриё света, но даже оно впилось в неё так, будто тупое сверло вгрызается прямо в обнажённый зрительный нерв.
«О боже!»
Она мгновенно зажмурилась, но стало только хуже. Словно захлопнула двери раскалённого котла, из которого теперь не могли вырваться слепящие вспышки. Они бились о стенки её черепа, словно обезумевшие мячи в клетке для сквоша, отскакивали, разгонялись, набирая и ярость, и скорость.
«Чёрт, да у меня самая жуткая мигрень в истории человечества, и я, кажется, стою на голове».
И словно этого было мало, в ушах стояло непрерывное жужжание, а череп вибрировал так, будто кто-то прижал к вискам массажный пистолет.
Она схватилась за голову, осторожно ощупала её: от глаз — холодные пальцы на веках принесли странное облегчение — вверх, к линии волос, и дальше, до огромной шишки на затылке. И память, с запозданием, но ослепительно резко, вернулась.
Поездка с Элиасом. Аварийный карман перед Гросбеереном.
VW-универсал, летящий прямо на них.
Никого в искорёженной машине.
Только «Last Christmas» по радио… и «Rabenhammer» на экране навигатора.
Потом — чёрное.
Пока она не очнулась — в абсолютной противоположности темноте — со знакомым голосом в ухе.
— R — это четыре, пять — t, а z не считается.
Оливии стало страшно снова открыть глаза. А вдруг снаружи так же ослепительно, как у неё в голове? Вдруг одного короткого взгляда хватит, чтобы выжечь сетчатку навсегда, и она ослепнет в долю секунды?
— U — это шесть, i — это семь, а восемь — буква O.
С другой стороны, она была не одна. Кто-то был рядом и, по крайней мере, мог говорить, не обжигая губ. Его слова звучали отчётливо, хотя сам набор символов не имел никакого смысла.
— Одиннадцать букв, но только десять цифр. Z не считается!
Этот странно знакомый голос звучал как в трансе. Будто мужчина читал молитву, смысл которой был понятен лишь ему одному.