Она рванула в ванную, молнией, замахнулась — и со всей силы ударила ногой по правой передней ножке стула, на которую приходился основной вес.
Снова хрустнуло — теперь куда громче и сразу в двух местах.
Во-первых, ножка не просто подломилась, её вырвало, и она отлетела через всю комнату. Но главное — теперь не самое лёгкое, восьмидесятипятикилограммовое тело повисло на скрипящем отопительном стояке под потолком. Андреа дёргала обеими ногами. Пыталась схватить руками верёвку над головой, подтянуться на ней, пока петля безжалостно затягивалась всё туже и туже.
Валентина отвернулась. Она никогда не видела, как умирает человек. Это было ужасно, даже если этот человек заслуживал смерти.
«Стоп… что это?»
Пытаясь дотянуться до верёвки, Андреа что-то выронила из руки.
Валентина наклонилась и подняла.
Снова конверт. Такой же, как два предыдущих, которые она уже вскрыла. Внутри — мини-открытка. Почерк на ней был более неровным, слова — наспех нацарапаны, совсем не как длинное стихотворение во втором конверте, выведенное аккуратными печатными буквами. Рифма была короче, а смысл — жёстче:
«Jingle Bells, Jingle Bells,
Оле у меня.
Открой скорее зеркальный шкафчик —
Иначе ты его больше не увидишь».
Оле?
Мой лучший друг? Мой первый и единственный муж? Мой жених — в руках этого чудовища?
Валентина резко обернулась к раковине и вздрогнула, увидев в дверце навесного шкафчика, который отец называл «Алибер», собственное истощённое отражение.
Но страшнее её налитых кровью глаз и впалых щёк была Андреа на заднем плане. Лицо распухло, как при смертельно опасной аллергии. Кожа — обжигающе-красная, движения — словно застывшие. Верёвка пережимала артерии и перекрывала доступ кислорода. Отчаянная борьба Андреа за жизнь сопровождалась гортанными, хриплыми, удушающими звуками, и Валентина знала: если она переживёт эту ночь, именно этот звук станет самым частым саундтреком её кошмаров.
«Господи, сделай так, чтобы это быстрее закончилось», — подумала она и рванула дверцу зеркального шкафчика.
И тут закричала — так велик был ужас от того, что выпало наружу и шлёпнулось прямо в раковину: указательный палец.
Отрезан ровно по пястной кости. Без крови — поэтому на белой эмали он выглядел как восковая шутка из магазина приколов.
«Господи, пусть это будет неправдой! Пусть я проснусь и смогу посмеяться над этим кошмаром».
Но желание не исполнилось. Валентина была в полном сознании и знала, чей это палец. Она узнала его сразу — по искривлённому чёрному ногтю Оле, который после задания из дверцы номер девятнадцать так и не отрос как следует.
Крича, она развернулась:
— Что ты с ним сделала? Где он?!
Андреа хрипела, как прежде, но теперь Валентине это слышалось хихиканьем — будто дьявол из детства смеялся над ней даже в предсмертной агонии.
«Jingle Bells, Jingle Bells,
Оле у меня.
Открой скорее зеркальный шкафчик —
Иначе ты его больше не увидишь».
Валентина снова посмотрела на карточку, потом — на бескровный, мертвенно-бледный палец в раковине.
Чёрт, сомнений быть не могло! Вот почему он не перезвонил!
Оле был в руках этого монстра. И он сгниёт где-нибудь, никем не найденный, если Андреа умрёт и унесёт тайну его местонахождения в могилу.
— Чёрт! — громко выругалась Валентина. И мысленно повторяла это слово по кругу, снова и снова.
«Зачем я вообще подняла призраков прошлого?»
Оле был прав. Они пережили Лоббесхорн — кому нужна эта месть? Она не захотела его слушать, и теперь он платил за её упрямство.
— А-а-а! — ярость, с которой она ударила по стулу, теперь обрушилась на неё саму.
Внутри всё сопротивлялось: спасать с виселицы человека, которого она хотела увидеть повешенным. Но выбора не было. Слишком велик был риск, что Оле где-то истечёт кровью, а без помощи Андреа она его не найдёт.
«Но как мне снять с петли чудовище, которое заслуживает смерти?»
Андреа отчаянно нужен был твёрдый пол под ногами. Однако стул Валентина только что уничтожила, а сама была слишком слаба, чтобы поднять её и облегчить натяжение верёвки.
Преодолев отвращение, Валентина схватила Андреа за ноги. Повисла, используя весь свой вес. Но отопительный стояк оказался слишком прочным: он прогнулся, однако почти не поддался, не то что не вырвался из стены. Даже при двойной нагрузке.