— Я в курсе, — выпалила Оливия, не успев прикусить язык. — Я присутствовала при процедуре!
Чёрт. Диплом психолога с отличием. Должность младшего профессора в Свободном университете. А на собственной лекции по контролю импульсов она, похоже, отсутствовала.
— Ну… — Валленфельс одарил её взглядом, в котором читалось высокомерное «к чему тогда этот цирк?». — Раз вы были там, то прекрасно знаете: я не имею права разглашать данные биологических родителей Альмы. Это было ключевым условием сделки, и вы, госпожа Раух, на него согласились.
Оливия машинально потянулась покрутить обручальное кольцо — и пальцы схватили пустоту. Кольца не было уже четыре месяца. Но привычки умирают медленнее, чем браки.
— Должно быть исключение!
Валленфельс покачал головой:
— Нет. Если я назову имя, я поставлю под угрозу жизнь матери.
Оливия нахмурилась, чувствуя, как пульсирует висок.
— Каким образом это может угрожать её жизни?
— Именно на этот вопрос я не могу ответить. Иначе вы бы догадались…
— …кто родил Альму! — закончила она за него, закатив глаза.
Ладно. Спокойно. Истерикой стену не пробьёшь. Оливия сделала глубокий вдох, протянула руки ладонями вверх, а затем указала на свою блузку.
— Видите кровь? Моя дочь умирает. У неё ОЛЛ — острая лимфобластная лейкемия. Обычно это не приговор. Современная медицина творит чудеса, девяносто процентов детей живут ещё долго. Но случай Альмы особенный. Химиотерапия её не лечит, а убивает. Вместо ремиссии — бесконечные кровотечения. Я приехала прямо из дома, я сама ухаживаю за ней, потому что врачи в клинике разводят руками. Наш единственный шанс — найти донора стволовых клеток. И сделать это нужно быстро. Очень быстро.
Валленфельс смотрел на неё с каменным выражением лица. Пауза затянулась, прежде чем он спросил:
— Вы уже прошли типирование?
Серьёзно? От этого вопроса Оливию накрыло такой волной ярости, что ей захотелось швырнуть стул через весь кабинет прямо в его непроницаемую физиономию.
— Разумеется! За кого вы меня принимаете?
Это было первое, что она сделала. Все близкие, друзья, знакомые сдали мазки и зарегистрировались в базе DKMS. Чтобы спасти Альму, Оливия вырвала бы себе все зубы без наркоза, если бы это помогло. Не существовало грани, которую она не перешла бы ради дочери. С той секунды, как ей вложили в руки сверток с хрупким существом, чьё личико было сердито сморщено, а пухлые ножки напоминали сдобные булочки, она поняла: сильнее любить невозможно. «Я буду жить ради тебя. И если надо — умру», — прошептала она тогда. И это не было просто красивой фразой. Свою готовность к жертве она доказала ещё в шесть лет. Когда её младший брат Генри влетел в стеклянную дверь зимнего сада, разрезав грудь, Оливия без колебаний пошла за врачом сдавать кровь. Она была идеальным донором. После процедуры она лишь тихо спросила: «А сколько осталось времени, пока я умру?» Она всерьёз полагала, что отдала всю кровь до последней капли. И сейчас она отдала бы Альме всё. Весь костный мозг. Но это было бессмысленно. Совместимости не было. Ни у неё, ни у кого-либо в мировых базах. Пока что.
— Пожалуйста, господин Валленфельс, — в её голосе зазвучала мольба. — Речь о жизни и смерти. Мне нужны биологические родители.
— Вы полагаете, они подойдут как доноры?
— Да! — Оливия кивнула, впившись в него взглядом.
— Вы в это верите? — переспросил он, и в его интонации скользнуло нечто такое, от чего у Оливии похолодело внутри.
Валленфельс медленно закатал рукав, обнажая татуировку креста на запястье. Пазл сложился.
— Я слушал подкаст, госпожа Раух.
Чёрт. Оливия прикрыла глаза, считая про себя до двух. Даже он. Этот проклятый подкаст. Тридцать шесть лет она избегала софитов, отклоняла интервью, предпочитая тихую работу в университете. Психология жертвы — её специализация. Она знала, почему жертвы становятся палачами. Но медийная слава вызывала у неё тошноту. А потом она, по глупости, подменила заболевшую наставницу в популярном шоу «Преступления на религиозной почве». Выпуск лежал в архивах два года, пока какой-то поп-идол не упомянул его в YouTube. И грянул гром.
«Профессор заявила: верующие — психически больны!» — кричали заголовки желтой прессы. За сутки Оливия превратилась в мишень для фанатиков всех мастей. Пакеты с краской на фасаде, угрозы в почте, провокаторы на лекциях.
— Фраза вырвана из контекста, — устало произнесла она, чувствуя вкус поражения.
— Неужели? — Валленфельс вскинул бровь. — «Верующие в Бога в психопатологическом смысле удовлетворяют критериям душевнобольных». Ваши слова?