— Ну что, вернулась в мир живых? — пропела Андреа, едва Валентина открыла глаза.
Между ними на маленьком столике теснилась тарелка с ломтиками штоллена толщиной в палец и две полные чашки с чаем.
— Что это ещё такое? — спросила Валентина.
Ответ выбил из неё только что обретённый дар речи.
— Я хочу извиниться.
Валентина подняла руки, проверяя, не скованы ли они невидимыми путами, но они двигались свободно. Запястья лишь слегка онемели, и она принялась их растирать.
— Мне правда очень жаль!
— Прекрати свои игры, — отрезала Валентина.
— Вот именно об этом я и говорю, — отозвалась Андреа и потёрла шею там, где верёвка оставила красные борозды. — Глупо вышло, не сдержалась — хотела тебя смутить. Извини, это была просто шутка. Но да, ты права: дальше — никаких игр. Клянусь, больше не буду набрасывать себе на шею петлю и швыряться оружием. С этого момента мы ко всему подойдём куда серьёзнее.
— Чего ты хочешь?
— Прежде всего — выиграть время. Я, видишь ли, ещё не знаю, как нам быть дальше. В отличие от тебя, у меня нет плана.
Валентина моргнула, словно ей в глаз попала соринка.
— Но, как я уже сказала, пока я не решу, что с тобой делать, могу использовать это время, чтобы извиниться.
— За что? — она всё-таки решилась повысить голос. — Ты столько всего натворила, что на исповедь тебе понадобились бы годы.
— По-моему, ты преувеличиваешь.
— Преувеличиваю? — Валентина выдавила сухой смешок. — Ты больная. Извращённая садистка. Тебе нравилось мучить нас, когда мы были детьми. Я не знаю, что появилось раньше: твой религиозный бред, который толкал тебя на преступления, или ты уже потом попыталась оправдать свои деяния больной верой?
— Ошибаешься.
Диван скрипнул: Андреа переместила вес тела и наклонилась к ней.
— Во-первых, я не религиозная фанатичка. Я не Стелла. Вот она верила во всю эту чушь — непорочное зачатие, воскрешение, превращение воды в вино и чёрт знает во что ещё. Это у неё от отца. Типичный громила — что дома, что в пивной. Нарцисс, будто сошедший со страниц учебника для закрытых психлечебниц. Снаружи — респектабельный академик. Внутри — гниль, как у рыбы, которую на солнце доедают личинки. Подонок. Это он придумал календарь покаяния и опробовал его на собственной дочери.
Голос Андреа изменился — стал ниже, грубее.
«Эти ваши размякшие адвент-календари лишены всякого смысла, Стелла. Спаситель родился, чтобы нас спасти. Но того, кого каждый день одаривают, спасать не надо. Если ты хочешь по-настоящему подготовиться к рождению Иисуса Христа, ты должна страдать двадцать четыре дня — до самого Сочельника. А не получать шоколадки и пряники».
Андреа откашлялась, возвращаясь к своей обычной манере речи.
— Потом Стелла подхватила эту дурь. Регулярно на Пасху ездила в Рим — всё надеялась получить аудиенцию у Папы. Она даже была уверена, что в её жилах течёт итальянская кровь, хотя на самом деле у неё польские корни. Может, надышалась ладаном в своих поездках — не знаю.
Валентина с презрением постучала пальцем по лбу.
— А у тебя какая отговорка? Сейчас тоже начнёшь плакаться в жилетку про своё «ужасное детство»?
— Ни в коем случае. Я никогда не стану выпрашивать смягчающих обстоятельств, — ответила Андреа и цокнула языком. — Да, меня тоже били, когда я была маленькой. Но я не стану превращать это в оправдание. Я не верю, что зло — это эстафетная палочка, которую передают из поколения в поколение. Тогда его можно было бы отследить до самого зарождения человечества — до первичного взрыва ужаса. Это противоречит теории вероятности. Не могли же все мои предки быть громилами, убийцами и психопатами — такими, как я сегодня.
Андреа рассмеялась, заметив выражение лица Валентины.
— Вижу, ты удивлена, что я это признаю. Но да: у меня психическое расстройство. Тут ты права, я извращенка. Я прекрасно понимаю, что то, что мы делали с вами тогда в школе, было больным. Хотя… — Андреа потянулась к своей чашке, и Валентина успела заметить, как в складке дивана мелькнул ствол пистолета, — я ведь никогда не распускала руки. Ни единого удара. Я даже не кричала на вас. Я просто ждала за дверью и вручала конверты.
— «Просто»? Ты нас шантажировала.
Только когда «календарное задание» было выполнено, ей и Оле разрешалось сходить в туалет, поесть и попить. У двери номер семнадцать они отказались — и лишения едва не довели их до безумия.
— Что ж, я понимаю твою злость. Но тогда я, по сути, была такой же жертвой, как и ты. Мне бы Стелла тоже перекрыла еду, если бы я не выполнила свою часть.