— Это ничего не оправдывает! — выкрикнула Валентина.
— Так я о том и говорю, — ответила Андреа. — Это признание не делает меня лучше. Исполнитель — такой же преступник, как и тот, кто всё затеял. Может, даже хуже. Без таких, как я, диктатуры невозможны. Кабинетные преступники вроде Стеллы редко пачкают руки.
Валентина, не глядя на Андреа, уставилась в окно на задний двор. Единственный холодный огонёк — уличный фонарь соседей — горел, как одинокая звезда.
— Чего ты от меня хочешь? — спросила она.
— Эмпатии.
— Ты ненормальная.
Андреа рассмеялась.
— Это я уже признала, да. Но, возможно, ты не знаешь истинного значения этого слова. Большинство путает эмпатию с состраданием, хотя это всего лишь способность понимать чужие чувства.
— Я понимаю, но…
— Прекрасно. Значит, ты знаешь: я не требую от тебя оправдания. Я хочу лишь, чтобы ты смогла поставить себя на моё место. Как профайлер — на место убийцы, как психиатр — на место душевнобольного. Ты не должна одобрять мои поступки, но должна их понять.
— И зачем тебе это?
— Для услады моей похоти, — сказала Андреа, лениво облизнув верхнюю губу. В её голосе прозвучала такая странная отстранённость, что, Валентина была уверена, любой психиатр диагностировал бы тяжёлое расстройство личности, основываясь лишь на этом безучастном тоне.
— Да, больная, знаю, Валентина. Понятия не имею почему. Но убивать человека, зная, что он тебя понимает, зная, что ему известны твои мотивы… это доставляет мне несравненно большее удовольствие.
Глава 45.
Позади Валентины с тихим шорохом осел прогоревший штабель дров в камине. Она даже не обернулась: страх упустить Андреа из виду был слишком велик. И всё же ей приходилось признать: в том, что та несла, в этих сбивчивых, безумных теориях была какая-то болезненная, притягательная сила.
— Лично я считаю всё, что связано с религией, чушью, которую люди выдумывают, лишь бы не сломаться от мысли, что наше существование бессмысленно и после смерти мы не попадём ни в рай, ни в ад, а просто уйдём в ничто.
Валентина сглотнула, поймав себя на том, что взвешивает, кто страшнее: безумец, павший жертвой заблуждений, или безумный атеист.
— Хочешь узнать, во что верю я?
Она оставила риторический вопрос без ответа.
— Скажу сама: в семью.
Сквозняк заставил дрогнуть деревянные рамы.
— Единственная настоящая религия — это вера в семью. Разве не так? Это единственное, что имеет значение. Всё за пределами семьи — неважно. Всё внутри — священно.
Андреа улыбнулась, словно, увлёкшись собственными мыслями, напрочь о ней забыла.
— Представь себе бомжа под одним из берлинских мостов. Ты проезжаешь мимо него каждый день. Ты знаешь, что однажды зимой он — рано или поздно — там окочурится. Но уже за следующим поворотом тебе на него плевать. Мысль о нём не лишает тебя сна в твоей тёплой пуховой постели. Потому что он — не семья. Как и похищенные женщины в новостях, утонувший в бассейне ребёнок, мужчины в окопах по всему миру. Может, они и хорошие люди, даже милые, но не для тебя. Если и тронут, то ненадолго. Потому что они — не родственники. А в семье, наоборот, полно плохих людей. Ублюдков высшей пробы. Как мой отец — грязный ублюдок, который, надеюсь, скоро сдохнет от своей болезни. Но когда возникает настоящая угроза, когда кто-то угрожает семье, — семья сплачивается. И неважно, сколько раз ты желала им смерти или чего похуже.
Монолог, похоже, иссяк, и Валентина задала единственный вопрос, который из него вытекал:
— А я тут при чём?
— Ты угрожаешь моей семье.
О боже. Валентина широко распахнула глаза, словно поражённая внезапным озарением.
— Ты хотела выманить сюда Стеллу. Ты солгала ей. Рассказала про якобы сделанный аборт.
— Стелла… твоя мать? — выдохнула Валентина.
Андреа кивнула и рассмеялась.
— Она самая. Когда-то — руководительница замка Лоббесхорн, теперь — директор ProBonita. Фальшивого турагентства, с помощью которого она заманивает «грешниц» и отправляет в такие места, как этот дом. Бедные девочки думают, что смогут здесь отдохнуть, прийти в себя… а на самом деле в доме есть тайный ход через подвал, чтобы такие, как я, могли незаметно проникнуть внутрь и устроить обитательницам ад — в наказание за их аборт.
Андреа криво ухмыльнулась.
— Правда, с теми, кто был до тебя, мы ограничивались инсценированным «полтергейстом»: падающие стеллажи, душ, который включается среди ночи. Однажды я стояла над кроватью так долго, пока эта дура не проснулась и не подскочила с криком от ужаса. На лестнице заработала сотрясение — пришлось везти к врачу.
Валентина смотрела на неё, не веря своим ушам. И вдруг увидела — будто пелена спала с глаз. Увидела в карих глазах, в чуть вздёрнутом носу, точь-в-точь как у Стеллы, всегда придававшем той высокомерный вид. И, наконец, в холодном, оценивающем взгляде — в нём было всё. Андреа и Стелла — родня.