Паучиха пришла с планом — заставить её пережить ещё одну мучительную ночь страха. Но теперь, узнав, что Валентина хотела убить её мать, она поняла: этого мало. Валентина должна умереть. Вопрос был лишь в одном — как?
— Если я тебя убью, судмедэксперты это докажут. Найдут связь, найдут мотив. Значит, мне конец. Лучше всего — самоубийство. Официально у тебя за плечами аборт, гости «живого адвент-календаря» уже видели верёвку, которую ты завязала. Хм… подходит. Я только не знаю, как заставить тебя сделать это так, чтобы не нашли следов чужого вмешательства. Но я уверена — скоро что-нибудь придумаю.
Она задумчиво почесала висок стволом пистолета.
— Ах да, кстати! — Андреа веером разложила в руке все карточки из её футляра. — Тут, я вижу, двадцать четыре штуки. Если я правильно помню, мама тогда заставила вас пройти только через двадцать три двери. Двадцать четвёртая была для прихода Спасителя.
Валентина покачала головой.
— Нет, ты ошибаешься. Мне пришлось открыть и дверь номер двадцать четыре.
Самую страшную из всех.
— Да что ты… Теперь мне жутко интересно. Меня же тогда там не было! Что случилось за ней?
Валентина содрогнулась, едва сдержав слёзы: воспоминание было слишком чудовищным, чтобы облечь его в слова.
Глава 46.
Лоббесхорн. Лето после двери № 23.
Валентина Рогалль.
— Почему? — спросила Валентина и впервые с тех пор, как сегодня утром директриса пансиона постучала в её дверь, решилась взглянуть Стелле Гроссмут прямо в глаза.
Начальница была в платье, губы накрашены в тон ярко-красной помадой, а седые волосы, похоже, после долгой и кропотливой укладки были собраны во внушительную высокую причёску. От неё пахло свежими цветочными духами — так, словно она ехала на свидание, а не сопровождала Валентину на такси в неизвестность.
— Почему — что, дитя моё?
— Почему вы сделали это с нами?
— О чём ты говоришь?
— Вы прекрасно знаете. Я о двадцати трёх дверях.
Двадцать четвёртой дверцы не было.
«Покаянные задания», придуманные Стеллой и контролируемые Андреа, закончились через двадцать три дня — за сутки до Рождества.
Верёвкой.
Она висела за последней дверью: канат, завязанный в петлю палача и перекинутый через потолочную балку.
«О, виселица! Страшный крест!
Один из вас взойдёт на пост.
Кто обречён на скорбный жест?
Кто примет свой последний тост?
Кто смело время исчислит?
Три кратких мига — срок решён.
И вот уж смерть к нему спешит,
И рок исполнится, как сон».
Знай они, что это последняя пытка, по крайней мере на время, Оле и Валентина, возможно, отказались бы. Но они думали, что будет ещё одна дверь. А вчерашняя порция воды была до смешного жалкой. Ещё двадцать четыре часа жажды они бы не вынесли. Тогда уж — лучше сразу петля.
Оле после короткого спора пожертвовал собой. Как и всегда — чтобы защитить ту, которую любил.
Это он надел петлю на шею. А она начала считать. Сто восемьдесят секунд. Только через три минуты ей разрешили снять его и вернуть к жизни. К счастью, у неё получилось — но Оле уже никогда не стал прежним. Она заставила его сердце снова биться, его лёгкие — снова дышать. Но искра, питавшая в нём радость, угасла навсегда. Оле было семнадцать, когда он перестал смеяться.
— Я всё ещё не понимаю, о чём ты, — повторила директриса на заднем сиденье рядом с Валентиной. Говорила она, как всегда, тихо — на этот раз, вероятно, ещё и потому, что опасалась ушей таксиста.
— Почему мы с Оле должны были мучить друг друга?
— А, это… — беззаботно бросила Стелла, будто Валентина спросила, почему по пятницам в столовой подают рыбу. Она ничего не отрицала — напротив, подтвердила пытки, добавив:
— Разве я не объяснила вам это в первый же день, у себя в кабинете?
Стелла положила руку на туго округлившийся живот Валентины. Даже раскалённый утюг не причинил бы большего дискомфорта.
— Я нашла коробку с лекарством. Таблетку «после».
«После нашей ночи любви в спортзале».
Господи, это было всего несколько месяцев назад, а казалось, прошла половина жизни. Тогда им с Оле едва исполнилось шестнадцать. Теперь они были похожи на сломленную старую пару.
— Да, но «после» ведь не сработало, — сказала Валентина. Из правого глаза скатилась слеза.
— К счастью. Если бы вам удалось убить ребёнка, ваше покаяние было бы куда страшнее.
«Ещё страшнее?»
Валентина сомневалась, что это возможно — разве что один из них или даже оба должны были бы погибнуть.