«Или мы все трое».
Она оттолкнула руку Стеллы от живота. С седьмого месяца скрывать беременность не удавалось даже за самыми широкими платьями; с тех пор это стало главной школьной темой. Но, похоже, до её отца слухи так и не дошли. Да и как? Они общались только по телефону — после повышения он почти не бывал дома и постоянно мотался по командировкам.
Валентина погладила живот круговыми движениями, цепляясь за это успокаивающее чувство. В первые недели «календаря покаяния» она проклинала ребёнка, которого носила. Но потом поняла: это крошечное существо виновато меньше всех в том ужасе, который ей пришлось пережить. Виновата была только Стелла — в своём безумии, не имеющем, впрочем, ничего общего с религией. Наоборот, её теории и поступки были кощунственной пощёчиной всем верующим. И как только Валентина это осознала, в ней вырос новый страх — что ежедневные мучения могут навредить нерождённому. Поэтому, когда только было возможно, Оле брал на себя большую часть заданий.
— Где мы? — Валентина посмотрела в окно. Узкая улочка в городке покрупнее, примерно в двадцати пяти минутах езды от Лоббесхорна.
Солнце било в боковое стекло, слепя глаза. Валентина потела — не только из-за жары, но и из-за своего состояния. В последние дни её выбивало из сил даже простое завязывание шнурков.
Вдруг водитель, который какое-то время напряжённо выискивал номера домов, остановился.
Стелла протянула вперёд купюру в сто евро, получила сдачу, квитанцию и вышла.
— Прелестно, — сказала она и потянулась, сцепив руки за головой, будто после многочасовой поездки. Затем жестом велела Валентине следовать за ней — к дому на другой стороне улицы.
— Куда вы меня привезли? — спросила Валентина.
Она подняла взгляд на здание — и похолодела. День стоял дивный, летний, но этот доходный дом выглядел так, словно внутри него царила вечная, лютая зима. Серый, в оспинах потрескавшейся штукатурки, с перекошенными ставнями, он был единственным неотремонтированным зданием на улице. У входа — ни фамилии, ни вывески, ничего.
Горло Валентины сжало. Ладони вспотели. Страх вспыхнул в ней, как огонь в камине от порыва сквозняка.
«Только не это… нет!»
Она надеялась, что её наконец-то отвезут к гинекологу. Девятый месяц, а за всю беременность — ни одного УЗИ. Ни осмотров, ни анализов — ничего.
— Идём!
К деревянной входной двери вела короткая, стоптанная лестница. По слоям облупившейся краски было видно, что её перекрашивали как минимум четырежды. Стелла поднялась и нажала на звонок.
Как в баре, в дверь было врезано окошко, но оно было закрыто и не открылось даже после нескольких звонков.
К сожалению.
Валентине хотелось разбить его голыми руками. Сорвать с петель — и ударить Стеллу по голове. Раз. Другой. Пока та хотя бы не потеряет сознание, а Валентина не сможет убежать. Даже со своим огромным животом и опухшими ногами, превращавшими её в легкую добычу.
Но, конечно, она не сделала ничего подобного. Она лишь продолжала, словно загипнотизированная, смотреть на дверь.
На задвижку смотрового окошка.
И на то, что было нацарапано на ней мелом.
Число.
«24»
И тогда перед ней распахнулась последняя дверь извращённого адвент-календаря Стеллы.
Глава 47.
Сегодня. Оливия Раух.
— Одиннадцатое отделение?
— Да.
— Доктор Рот так и не сказал ничего конкретнее? — спросил Элиас.
Створки лифта в клинике «Парк» с шипением разошлись, выпуская их в стерильный больничный коридор, пропитанный едким запахом цитрусового дезинфектора.
Оливия лишь пожала плечами. С одной стороны, Рот и так сообщил больше, чем смел. Но что ей делать с этим расплывчатым указанием посреди лабиринта палат и кабинетов?
Согласно плану клиники, в одиннадцатом крыле располагались неврология и психотерапевтическое отделение. Без номера палаты это было все равно что искать иголку в стоге сена. Беспомощный, увядающий букетик из придорожного магазина, который Рот сунул ей в руки, казался насмешкой.
— И что теперь? — голос Элиаса вырвал ее из раздумий.
Коридор сворачивал под прямым углом. В отличие от тяжелого стука ее зимних ботинок, пластиковые кроксы Элиаса скользили по линолеуму без единого звука, словно он был призраком.
— Я… — «…понятия не имею», — готово было сорваться с языка, но в этот миг ледяное озарение пронзило ее насквозь. Она знала. Она точно знала, где мать Альмы.
— Понимаю. Теперь я все понимаю, — глухо пробормотала Оливия. Холодный пот выступил на лбу, хотя открытые фрамуги под потолком создавали пронизывающий сквозняк, гулявший по коридору.
— Что вы понимаете? — переспросил Элиас и тут же осекся. — Ох…