Тогда Оливия изменила условия.
«А теперь представьте самого близкого вам человека. Мать, отца, партнера, ребенка. Представьте, что он обречен. Но я даю вам стопроцентную гарантию, что он выживет, если вы искалечите вашего соседа. Кто из вас сделает это?»
После недолгого молчания в аудитории не осталось ни одной опущенной руки.
Когда речь заходила о своей стае, о собственной крови, цель почти всегда оправдывала средства. Люди совершали поступки, о которых точно знали: это неправильно, несправедливо, незаконно. И те, кто был связан с чужими людьми лишь служебным долгом, а не моралью, с легкостью нарушали правила ради выгоды для своих. Как мистер «Секура».
— Пять минут. Не больше. И этот птенец остается здесь, — бросил он, ткнув пальцем в сторону Элиаса, и захлопнул за Оливией дверь.
И вот она здесь.
Обстановка палаты была удручающе стандартной: кровать с металлической дугой над изголовьем, прикроватный столик на колесиках, вмонтированный в стену телевизор, шкафы цвета охры.
Оливия шагнула вглубь комнаты, невольно морща нос. Пахло остывшим завтраком и гелем для душа. Палата была крошечной, и одного взгляда хватило, чтобы понять: она пуста. Регулируемая кровать с ортопедическим матрасом была нетронута, как и черная инвалидная коляска у окна.
— Здравствуйте… вы меня слышите? — все же спросила она в пустоту, услышав шум воды за дверью ванной слева. Видимо, пациентка была в состоянии принимать душ самостоятельно.
Оливия поставила увядший букет в пустую вазу и взяла с тумбочки фоторамку.
На снимке, очевидно, была хозяйка палаты, запечатленная в той самой инвалидной коляске у того самого окна. Фотография была странной, почти жестокой в своей откровенности. Состояние женщины, снятой в профиль, казалось таким же безнадежным, как и серый пейзаж за стеклом.
Ее волосы были того же выцветшего, мышиного оттенка, что и бетонная стена соседнего здания. Глаза — мутные, как зимнее небо над Берлином.
Возраст угадать было невозможно. Старческие пятна на руках, иссохший скелет, проступавший сквозь тонкую ночную рубашку, говорили о глубокой старости. Или же болезнь состарила ее преждевременно, превратив в руину, как это делают наркотики.
Оливия вернула рамку на место. Ее взгляд упал на смятую постель. У изножья кровати в специальном держателе был закреплен планшет с медицинской картой.
В верхней строке она прочла имя:
Валентина Рогалль.
— Кто ты? — прошептала Оливия, снова взглянув на фотографию.
Та самая «Календарная девушка»?
Мать Альмы?
Она вытащила карту и впилась глазами в текст.
Уже после первых строк на глаза навернулись слезы.
Она достигла цели. Почти. Все указывало на это: намеки в деле об усыновлении, полуфразы доктора Рота. Женщина, принимавшая душ, почти наверняка была матерью Альмы. Та самая «Календарная девушка». Но сокрушительная истина, открывшаяся ей, была в другом: это больше не имело никакого значения. Абсолютно.
Безнадежно.
Ей хотелось швырнуть этот планшет в окно. Она за считанные часы нашла биологическую мать Альмы — и все равно потерпела полное, сокрушительное поражение.
Ничего! Ни единого шанса!
Чертова, проклятая насмешка судьбы.
Даже у здоровых родителей шанс на генетическую совместимость с ребенком невысок. А эта женщина была антиподом здоровья. Одного взгляда на таблетницу на тумбочке было достаточно: семь отделений, забитых разноцветными пилюлями. Среди них Оливия узнала галоперидол и пароксетин, упомянутые в карте. Конечно, она догадывалась, что пациентку психиатрической клиники пичкают мощным коктейлем препаратов. Но одно дело — предполагать, и совсем другое — видеть это своими глазами.
Проклятье.
Оливия беззвучно плакала. Об Альме. Об упущенной возможности.
О моей маленькой девочке, обреченной на смерть!
Потому что Валентина Рогалль, даже если и была когда-то совместима, больше не годилась в доноры. Годы приема антидепрессантов и нейролептиков необратимо изменили состав ее крови. Ни один гематолог в мире не взялся бы за такую трансплантацию.
Оливия разрывалась между желанием немедленно уйти, чтобы не столкнуться с матерью Альмы, и странным оцепенением. И тут ее взгляд упал на подушку. В отличие от остальной постели, она была аккуратно взбита и лежала точно по центру. А на ней — сложенный вдвое лист бумаги. Письмо, написанное от руки.
Подчиняясь внезапному импульсу, Оливия взяла его… и по мере чтения ощущала, как по спине расползается ледяной ужас.
Дорогой доктор Рот!
От всего сердца благодарю вас за все, что вы для меня сделали. С тех пор как меня перевели в вашу клинику, я добилась невероятного прогресса. Я могу сама одеваться, дольше гулять, и лекарства больше не превращают меня в овощ. К сожалению, хочется добавить.