Она услышала, как Юлиан прислонился к двери. Его голос стал ближе. Оливия невольно прижала ладонь к холодному дереву.
— Любимая, я хотел облегчить тебе мою смерть. Чтобы ты думала: «Слава богу, я избавилась от этого ублюдка. Горевать по нему точно не придётся».
И ради этого… ради этого отчаявшийся человек разыграл самый пошлый, самый непростительный фарс с изменой? Абсурд.
Оливия услышала, как он сдавленно всхлипнул.
— Ты как-то рассказывала, что время, проведённое у постели твоего умирающего брата, было самым страшным в твоей жизни. Я не хотел, чтобы ты снова проходила через безнадёжную борьбу, в конце которой — лишь смерть того, кого ты любишь.
Ей показалось, или он добавил еле слышно: «Надеюсь».
— Это идиотизм, — выдохнула она. — Ты любишь Альму?
— Больше жизни!
— Тогда почему ты не захотел провести с ней свои последние часы?
— Я хотел. Но я ни за что не хотел, чтобы Альма видела, как я угасаю. Мою боль. Судороги. Бессмысленную агонию — ту самую, что, возможно, ждёт и её. И которую она не вынесет, если вид умирающего отца убьёт в ней последнюю волю к жизни. Поэтому мне нужно было сделать что-то, что заставило бы вас обеих уйти немедленно.
— Нет, нет, нет!
Оливия ощутила на губах солёный вкус — слёзы хлынули по щекам. Она заколотила кулаком в дверь.
— Нет, нет, нет! — повторяла она бессмысленное заклинание, и каждый удар был яростней предыдущего. — Ты невыносимый, безмозглый, эгоистичный ублюдок!
— Я знаю! — донеслись из-за двери рыдания Юлиана. — У меня нет оправданий, кроме одного: я хотел как лучше. После диагноза Хамаде я был в прострации. В большем шоке, чем сейчас, когда нашёл этот труп. Я был вне себя. И тогда я вспомнил то стендап-шоу на Netflix. Тебе оно показалось слишком грубым, но над одной шуткой мы смеялись вместе. Помнишь?
«Умирать тяжело только для окружающих. Сам ты ничего не чувствуешь», — сказал комик и, хохотнув, добавил: «В точности как с твоей тупостью!»
— Дело не во мне! — продолжал Юлиан. — Страдать будешь ты. Долго. Я лишь хотел сократить твои страдания. Я правда думал, что тебе будет легче меня забыть.
Оливия с такой силой вжалась ладонью в дверь, словно пыталась продавить дерево, чтобы дотянуться до него.
— Но знаешь что? Это не работает.
Она услышала его всхлип. Она почти видела его сквозь преграду — сидящего на полу, с размазанной по щекам косметикой, которой он тщетно пытался скрыть печать болезни; видела, как с каждым судорожным вздохом он выталкивает из себя свою исповедь:
— Я так скучаю по тебе, Оливия. По вам обеим. Когда ты привезла Альму… когда мы сидели в гостиной — ты на диване, Альма наверху, а на её тумбочке — наша фотография в дурацком кубе… я понял, как сильно по вам тоскую. Как ты мне нужна. Поэтому я и приехал. Пожалуйста, Оливия, прости мой эгоизм. Я не справлюсь один. Открой. Я не хочу умирать в одиночестве.
Она прислонилась лбом к шершавой поверхности. Провела пальцами по дереву, вогнала занозу и даже не заметила боли.
— Я бы хотела, — прошептала она.
— Хотела что? Простить?
— Открыть. Но ручка отвалилась и с моей стороны. Я не могу найти её в темноте.
Судя по звукам, Юлиан встал.
— Хорошо. Жди здесь. Я найду инструменты. Я тебя вытащу.
Она слышала, как он уходит. Его шаги стихали, удаляясь всё дальше, пока не растворились в тишине.
И тогда эту тишину разорвал скрежет. Скрежет тайной двери, что в семи ступенях под ней медленно, с натугой, начала отворяться.
Глава 67.
Тогда. Андреа Гроссмут.
Андреа рывком завёл мотор, схватил с пассажирского сиденья спортивную сумку и лихорадочно принялся стаскивать с себя одежду. Раздался щелчок, а за ним — пронзительный треск помех.
Прекрасно. Всё шло по плану.
Андреа выкрутил громкость рации на приборной панели. Сообщение он застал с середины, но главное успел:
— …Танненштайг, восемь. Девять-пять-один-два-девять, Рабенхаммер. Подозрение на домашнее насилие. Потерпевшая — Валентина Рогалль, женщина, около двадцати пяти. Вызвала под видом заказа пиццы, говорить не может. Подозреваемый может быть вооружён.
Андреа сорвал рацию с держателя и нарочито бодро откликнулся:
— Я рядом, принимаю вызов!
— Энди, это ты?
Андреа широко ухмыльнулся. «Энди» звучало куда лучше. И всё из-за чокнутых на Италии родителей в его паспорте красовалось это женственное недоразумение.
К чёрту Андреа Боттичелли. К чёрту то, что в Италии это мужское имя. И к чёрту мамочку.
Этой ночью он освободился от Стеллы. И плевать, как сильно она обожала своего «Андреа». Он вычеркнет его из жизни и будет пользоваться вторым именем. Да, тоже с итальянским привкусом, но это неважно. Зато оно звучало по-мужски.