И вместе с этими поисками — вместе с надеждой спасти жизнь Альмы — все заканчивалось здесь и сейчас, в ее минивэне. Этот автомобиль, который она терпеть не могла, — за исключением автономного отопителя, — по всей видимости, тоже закончит свой путь на дне какого-нибудь карьера, став для нее последней могилой. А до тех пор ей суждено было слушать самодовольные излияния нарциссического безумца.
— Я затолкал Оле в багажник угнанной тачки, — сообщил Штрахниц, — и знал, что ее вот-вот погрузят на контейнеровоз вместе с контрабандной валютой. Сомневаюсь, что получатель поднял тревогу, когда обнаружил труп между пачками отмытых долларов.
Он снова рассмеялся.
— Это было умно с моей стороны. Не так умно — забыть его чертов палец в печи. Я отрезал его от трупа. В качестве рычага давления, чтобы Валентина меня слушалась. Хотел сжечь до приезда полиции, но отвлекся. Ну да ладно… в итоге все равно обошлось.
— Потому что ваш отец препятствовал расследованию, — констатировала Оливия.
Теперь, когда все было кончено и лесная дорога, очевидно, вела к ее смерти, можно было не бояться его гнева. Но Штрахниц, похоже, не воспринял ее слова как упрек.
— Видите ли, это единственное, за что я по-настоящему могу быть ему благодарен. Все это время я думал, он хотел меня унизить, потому что не верил, что я сумею держать свой пропитый рот на замке. А перед смертью он признался: ему никогда не была важна ни опека над Валентиной, ни ребенок. Он с самого начала знал, что это я. Календарь-то он видел у моей матери. Он хотел меня защитить.
— Но вашего отца больше нет! — бросила Оливия.
Их подбросило на выбоине так, что они едва не взлетели с сидений. Дорога была покрыта девственно-чистым слоем снега. Судя по всему, здесь давно никто не ездил — вероятно, поэтому Штрахниц и выбрал этот путь.
— Теперь он вас не защитит, — продолжала Оливия, провоцируя его. — Вы один. Есть под рукой еще один контейнер с контрабандой, чтобы запихнуть туда и меня, как Оле?
— Нет, — ровно ответил он. — В этом-то и проблема. Смерть Валентины я еще мог бы как-то объяснить. Безумная возвращается на место своего безумия, чтобы покончить с собой. Она была такой слабой — я без труда перерезал ей вены. Но вы?..
Он ткнул в ее сторону стволом.
— Кроме того, ты мне очень нравишься, и я не хочу тебя убивать…
— ACH DU SCHEISSE! (вот дерьмо)
Оглушительный хлопок — и заднее стекло разлетелось вдребезги.
Глава 72.
Оливия от ужаса рванула руль вправо, задела ствол дерева, лежавший здесь вместо ограждения, прочертила уродливую борозду по-другому, доселе нетронутому боку машины и вдавила педаль тормоза в пол. Ремень безопасности больно впился в грудь и шею, но в ту секунду она уже ничего не чувствовала: минивэн, сорвавшись с колеи, замер в придорожной канаве.
Кто в нас стреляет?
Пока она сидела, вжавшись в кресло, Штрахниц развернулся и навел пистолет назад — через спинку заднего сиденья, в зияющую дыру, в раме которой еще торчали острые осколки закаленного стекла. Остатки, надо полагать, дождем посыпались в багажник и на дорогу.
— Давай, давай, давай, вперед! — заорал он.
Оливия судорожно пыталась завести двигатель, но он каждый раз глох, захлебываясь, словно машина тоже поддалась всеобщей панике.
— Так, секунду… погодите. — Штрахниц перехватил ее руку, которой она снова и снова давила на кнопку зажигания. — У меня есть идея!
Она подняла на него глаза, встретилась с ним взглядом — и похолодела. В его зрачках смешались самодовольство и чистое безумие, будто его только что осенило нечто дьявольски гениальное.
— Выходите и посмотрите, что там.
Глава 73.
Как просто.
Как умно.
Никакой стопроцентной гарантии, слишком много неучтенных переменных, но в одном Оливия не сомневалась: идея Штрахница сработает. По крайней мере, в одном пункте. Я умру.
Здесь и сейчас — на этой мокрой от снега лесной дороге, в оглушающей глуши.
Стрелок, затаившийся где-то между деревьями, тот, кто с грохотом вынес им заднее стекло, неминуемо попадет в нее. Даже если вокруг станет еще темнее и не останется ни единого огонька.
Попадет!
Она не знала, кто целится в них и как этому человеку удалось устроить засаду или незаметно следовать за ними, а потом исчезнуть, но была уверена в другом: лучшей мишени и не придумать. В этой алой, лакированно-блестящей пуховой куртке, которую Штрахниц заставил ее надеть, прежде чем она распахнула водительскую дверь.
Изощренная жестокость.
Как просто.
Как умно.
— Капюшон на голову, иначе словите пулю! — бросил он, выталкивая ее наружу. То же самое, очевидно, относилось и к попытке бегства. И пусть полицейскому, наверное, было бы приятнее, чтобы она умерла от чужой руки, Оливия не сомневалась: если потребуется, он без колебаний пустит в ход свой пистолет.