В квартире на Оливаер-плац? В их доме в Кладове? Или вот здесь — в ее руках, которые обнимали Альму, прижимали ее к себе и не хотели отпускать больше никогда, до самого последнего вздоха.
Оливия плакала — как и ее дочь, которая никогда не была «чужой» дочерью, даже если у нее и были другие биологические родители.
Их слезы смешались, когда они целовали друг друга, прижимались щекой к щеке, впивались пальцами в одежду — но даже в этой эйфории Оливия не могла заглушить горькую правду, от которой рыдания становились только сильнее: она отправилась спасать дочери жизнь. А в итоге именно Альма вытащила ее с того света.
Глава 74.
Две недели спустя
В этом году четвертое воскресенье Адвента выпало на двадцать второе декабря. Год назад к этой дате Оливия уже переставала выходить из дома — более того, старалась даже не смотреть в окно. Семья, щадя ее, не ставила дома никакой рождественской мишуры, но в соседних садах наперегонки мигали и сияли снеговики, елки, оленьи упряжки и — с недавних пор — даже рождественские эльфы, опутанные гирляндами. В такие дни она с пугающей ясностью понимала, что чувствует завязавший алкоголик, которому на каждом углу плакат, коллега или гостиничный мини-бар шепчут: «Ну давай, всего один глоточек». Для человека, которого Санта-Клаусы пугали так же, как других — мысль поцеловать канализационную крысу, рождественское время было чистой воды шоковой терапией.
Но в этом году все было иначе. В этом году Оливия пересилила себя и впервые за много лет пришла на адвентскую вечеринку.
Юлиан поначалу решил, что ее намерение принять приглашение Элиаса — нелепая шутка. А по выражению лица Альмы было ясно: дочь и сейчас до конца не верила, что они втроем стоят на кухне крошечной студенческой квартиры в Гросберене.
— Либо она исцелилась, либо теперь совсем ку-ку, — услышала Оливия шепот Альмы, обращенный к отцу. Оба смотрели на нее с нарочито встревоженными лицами.
— И вам прекрасного четвертого Адвента, — рассмеялась Оливия и подняла в их сторону кружку с какао.
Альма сияла. Сейчас у нее была светлая полоса: случайный наблюдатель, не зная ее истории, не распознал бы с первого взгляда ее тяжелую болезнь. Не то что у Юлиана — он продолжал худеть. Когда-то идеально сидевшая рубашка болталась на его груди так, словно была куплена на вырост. И все же он тоже выглядел счастливым.
Пока что.
Возможно, именно поэтому Стив Джобс и называл смерть лучшим изобретением жизни: ее близость заставляет ценить каждое мгновение. Оливия тоже это чувствовала и не хотела тратить оставшееся им время на бессмысленные упреки — зачем, почему, как Юлиан мог так лгать. Большую роль в том, что она с Альмой снова вернулась к нему в семейный дом, сыграла, по правде говоря, Эви. Когда Оливия рассказала лучшей подруге, до какой умопомрачительной идеи с «двойным романом» додумался ее муж, Эви лишь пожала плечами:
— Он хотел, чтобы ты его ненавидела и потом меньше по нему убивалась. Да, это глупо. Но чего ты кипятишься, Оливия? Ты ведь и сама не лучше — годами кормила дочь «милосердной» ложью.
Больно. Точно в цель.
И правда: она скрывала от Альмы, что та была удочерена. Формально — чтобы уберечь ее от жестокой правды в раннем возрасте. По сути — потому что боялась, что их связь матери и дочери может ослабнуть.
Как говорится, благими намерениями вымощена дорога в ад.
И рождественской мишурой.
Куда бы Оливия ни посмотрела — ее ждал кошмар.
Квартира Элиаса выглядела так, будто он вложил месячный доход средней семьи в праздничный китч: звезды из дерева, бумаги, соломы и проволоки; пряничные домики под искусственным снегом; резные подсвечники в виде оленей; декоративные саночки, на которых покоился венок Адвента; и пластиковая елка, увешанная так яростно, что ей стало бы стыдно даже в торговом центре. Чистая экспозиция страха на двадцати пяти квадратных метрах. Неудивительно, что Оливия вспотела, а ее пульс зашкаливал. Но она не хотела с криком убегать, не хотела запираться в ванной и следующие полчаса дрожать на унитазе. Она хотела исполнить одно из последних желаний Альмы: больше времени втроем. Больше времени с семьей.
Как психолог она, конечно, знала: человек с тревожным расстройством — каким бы смешным оно ни казалось здоровым людям — не может «просто взять себя в руки». Но если в ужасе, случившемся в доме «Лесная тропинка» и вокруг него, было хоть что-то хорошее, так это то, что пережитый на грани смерти кошмар помог ей переоценить свои страхи. Они не исчезли, нет, но обрели иную перспективу, иной масштаб, иное соотношение. Оливия поняла: даже в самой безнадежной ситуации она способна выдержать самое страшное. И если уж она сумела выпрыгнуть из машины смерти, то потерпит хотя бы полчаса (дольше тут при всем желании и не высидишь) абсурдный рождественский декор своего студента — хотя бы ради улыбки дочери, которая как раз принимала от Элиаса горячее какао в кружке в форме сапога Святого Николая. Сам Элиас был облачен в рождественский свитер с оленями из дискаунтера.