Только этого не хватало.
Хорошо хоть, в одном он проявил милосердие — выключил рождественскую музыку. Впрочем, она все равно утонула бы в гуле разговоров: в комнате теснилось не меньше дюжины гостей. В основном студенты, некоторых Оливия даже узнала по своим лекциям.
— Может, штоллен уже разрежем? — спросила она Элиаса, кивнув на угощение от семьи Раух: чудовище, припорошенное сахарной пудрой, с таким количеством калорий, что им можно было бы прокормить все общежитие. Юлиан уже извлек его из коробки и освободил от вощеной бумаги. Теперь оно нетронутым лежало на кухонной столешнице рядом со стопкой тарелок и вилочек.
— Сейчас, да. Мой гость-сюрприз должен подойти с минуты на минуту. Пойдемте, вам нужно познакомиться.
Элиас, шаркая, пробрался через гостиную к балкону. Оливия последовала за ним, усмехаясь. Разумеется, на нем снова были желтые «кроксы», сегодня — на босу ногу. У стеклянной двери они остановились.
— Посмотрим.
Элиас взглянул на часы, снова в окно — и вдруг занервничал. День был ясный, безоблачный, воскресный, адвентский; около трех часов. Солнце светило непривычно ярко для этого времени года — как не светило уже много дней.
— Все в порядке? — спросила Оливия, уловив его внезапное напряжение.
Они находились на втором этаже парадного корпуса. Отсюда хорошо просматривался внутренний двор студенческого общежития: площадка с мусорными контейнерами, навес для велосипедов, открытые парковочные места. Между ними — лавочки и вечнозеленые кусты. Уютно. Вид портила лишь оживленная, шумная магистраль за забором.
— Да-да, со мной все нормально, — ответил Элиас. — Просто…
— Что?
— У нас с бабушкой… отношения так себе. Вообще-то, она мне даже не бабушка в юридическом смысле. Я был приемным ребенком. И мне трудно любить ее так, как, по идее, должен. Хотя я ей многим обязан. Она меня, можно сказать, одна и вырастила.
— Но?
Он глубоко вздохнул.
— Но мы… не на одной волне.
Вот первое разумное, что ты о ней сказал, улыбнулась про себя Оливия.
Тот, кто «на одной волне» с ее сверходаренным, но все же довольно странным аспирантом, наверняка и сам не без причуд.
— Кстати, именно ей мы обязаны нашим знакомством.
— Да что вы?
— Когда я выбирал, куда поступать, у меня в голове были только «жесткие» науки: математика, физика, информатика. А она два года назад посоветовала мне ради пробы сходить на вашу лекцию. Ну и… я почувствовал.
— Желание постичь тайны человеческой души?
— Нет. Желание узнать вас поближе, — сказал он. — А вот и она! — возбужденно воскликнул Элиас и распахнул балконную дверь.
Снаружи в перегретую квартиру ворвалась ледяная струя воздуха. Она хлынула в переполненную гостиную, вытесняя затхлость, — и время застыло.
Оливия перестала двигаться. Перестала дышать. Перестала даже думать. Она только чувствовала. Холод, который каким-то непостижимым образом проник внутрь — через рот и нос, возможно, даже через глаза, — и заморозил ее изнутри: кровь, мышцы, разум. Только ее одну.
Потому что вокруг все продолжало жить как прежде — смех, разговоры, движение.
— Эй, мы здесь, наверху! — махал Элиас с балкона, хотя машина, свернувшая с главной улицы во двор, только-только остановилась на одном из свободных мест. Его бабушка еще не могла его услышать.
Только когда отстегнет ремень безопасности и откроет дверь.
Ту самую дверь серебристо-серого универсала VW, решетка радиатора которого была несуразно вдавлена — так, словно совсем недавно этот автомобиль побывал в серьезной аварии.
Глава 75.
Элиас захлопнул балконную дверь и нечаянно наступил Оливии на ногу. Позже было уже трудно сказать, повезло ей или нет, что она разулась, оставив обувь у входа. Будь на ней зимние сапоги, она, возможно, и не заметила бы веса угловатых пластиковых шлепанцев студента. А так — острая боль молнией пронзила ступню и вырвала ее из оцепенения, вернув в реальность.
Оливия резко развернулась, задела пластиковую елку, протиснулась сквозь толпу гостей. Споткнулась о вытянутую ногу какой-то девчонки на табурете, пошла дальше, едва не падая, и случайно выбила из рук мужчины кружку с глинтвейном.