— Солнце? — удивленно окликнул ее Юлиан, но она уже была у двери.
Она грубо оттеснила целующуюся парочку и вылетела в коридор. Вниз по лестнице — поскользнулась в носках, в последний момент успев ухватиться за перила. Все ее чувства работали на пределе, словно у балконной двери их экстренно перезапустили.
Она ощущала под босыми стопами холодные гранитные плиты в подъезде, чувствовала, как в подошвы впивается дорожная крошка; чувствовала, как ноги сначала сыреют, потом промокают насквозь, — но ничто не могло ее остановить.
Бабушка Элиаса уже вышла из машины. Не глядя по сторонам, она направлялась к парадному входу. Шла, опустив голову, и что-то лихорадочно искала в сумочке. Между ними оставалось метров пять, когда она впервые подняла глаза.
Оливия узнала ее мгновенно. На женщине было черное шерстяное платье и яркая, в тон, алая помада. Седые волосы были собраны в сложную высокую прическу — наверняка на это ушло немало времени. В прошлый раз они были скрыты под капюшоном, и тогда Оливии показалось, будто она разговаривает с монахом. У здания службы по усыновлению. Сотрудница из Валленфельса, с прокуренным, хриплым голосом.
— Вы когда-нибудь слышали о «Календарной девушке»? — бросила Оливия.
Бабушка Элиаса широко распахнула глаза. Теперь и она поняла, кто несется ей навстречу. Бессмысленным, инстинктивным жестом защиты она швырнула в Оливию сумку и развернулась. Побежала обратно к машине.
В голливудском фильме она бы сейчас долго возилась с ключом в замке, пытаясь открыть старый, помятый автомобиль и давая Оливии время ее догнать. Но машина не была заперта. А ключ зажигания нашел свое место без единой заминки.
Бабушка Элиаса завела универсал и рванула задним ходом через двор, не задев ни дерево, ни лавку, ни велосипед; вылетела задом на дорогу и там резко затормозила. На крохотное мгновение — не дольше, чем длится моргание, — их взгляды встретились. И Оливия увидела. Прочла в этом изможденном, худом лице. Сквозь лобовое стекло, с расстояния в длину школьного автобуса. Старая женщина выглядела сломленной. Опустошенной. Отчаявшейся.
Как человек, который не выносит самого себя — и в этой ненависти к себе понимает, что времени на искупление уже не осталось.
— КТО ТЫ? — закричала Оливия.
Но у той не хватило времени даже на признание.
Потому что в ту же секунду с оглушительным скрежетом металла фура, не сбавляя скорости, вмяла бок «Фольксвагена».
Глава 76.
Двадцать один год назад. Окрестности Лоббесхорна
Стелла Гроссмут.
Крики не прекращались.
Даже теперь, два часа спустя. Хотя длились они уже целую ночь и половину дня.
Впрочем, они изменились: сделались тише, слабее. Ничего общего с теми первобытными воплями, что срывались с губ Валентины в потугах.
Родильный дом, куда Стелла её привезла, настаивал на «естественных родах». Никаких обезболивающих, никакой эпидуральной анестезии. Как в Библии Лютера. Ветхий Завет, первая книга Моисея, глава третья, стих шестнадцатый:
«Жене сказал Он: умножая, умножу скорбь твою в беременности твоей; в болезни будешь рождать детей».
Так было с её собственным Андреа — сыном бывшего мужа, соизволившим появляться на свет целых тридцать шесть часов.
Так должно было быть и с ребёнком Валентины.
И крики её после — предсказуемо — стали лишь отчаяннее, чем во время родов.
Должно быть, они звучали до сих пор. С того самого мгновения, когда Стелла, склонившись над её постелью, принесла скорбную весть:
— Это был мальчик, но он оказался слишком слаб.
К счастью, персонал зависел от её финансовой поддержки и исполнял почти любой её приказ. Поэтому Валентину предусмотрительно пристегнули к каркасу кровати: ибо подобная травма способна наделить львиной силой даже самую изможденную роженицу.
Не будь ремней, Валентина, верно, поднялась бы и ринулась за ней. Из мансардной комнаты — вниз по лестнице, к машине. Вероятно, попыталась бы помешать ей покинуть серый родильный дом под номером двадцать четыре, пока ей не позволят увидеть мёртвого младенца.
А так она могла лишь кричать:
— Это твоя вина, чудовище! Ты убила моего ребёнка! Ты замучила его во мне до смерти!
Какой абсурд, думала Стелла Гроссмут по пути обратно в пансион. И какая вопиющая несправедливость — этот упрёк.
Она ведь следовала Писанию. Заставила её расплатиться, умножила муки беременности — как того и желал Господь.
— И тебе это ничуть не повредило, верно? — рассмеялась она и поправила зеркало заднего вида, чтобы видеть детское кресло.