Раевский поклонился в пояс (кажется, это понравилось хозяйке) и сел за стол. Маша стояла в дверях, но за стол не садилась.
Длилась оглушительная пауза — только огромная пчела пролетела под абажуром, сделала круг у головы Раевского и утонула в варенье.
Хозяйка смотрела на гостя, будто на росток рассады.
— Ну, в плечах не широк, зато руки-ноги на месте. Что там у тебя?
Зашелестели пакеты.
— Ах, эти басурмане, экие затейники. Ну, и кавалер у нас оказался не скупой. Ты иди, умойся, а вечером мне поможешь по хозяйству. Помни, на земле правды нет, нет её и выше — правда лишь под землёй, там, где сок и соль.
Вечером Маша проскользнула к нему в комнатку, и они обменялись быстрыми поцелуями. Любимая шепнула, что его будут испытывать.
Он вышел к ужину и увидел всех за столом.
— Ну, — сказала Ноябрина, — решила я отдариться. Подарок мой мал, да дорог, — и она достала откуда-то из-под самовара сложенную старинным способом бумажку.
— Будет тебе с Машей репка. Большая, как слон. Собственно, она так и называется «Репа-слон».
— Как слон? — эхом прошелестел Раевский.
— Да тебе ли бояться этих модифицированных растений, касатик? — ласково ответила Ноябрина, а Маша потупила взор. — Гены слона, гены репы — в чём вопрос? О чём ты хочешь спросить доктора сельскохозяйственных наук?
Как во сне слушал Раевский эту речь. Спрашивать ничего не хотелось.
— Сладенькая репка. Большая-пребольшая, прямо сегодня её и посадим.
Они вышли в сад и двинулись по тропинке. Раевский и не подозревал, какие большие тут участки. Они брели довольно долго, пока Ноябрина не велела остановиться и копать прямо здесь, у дорожки.
Ноябрина смотрела подбоченясь, как Раевский, пыхтя, делает углубление в земле.
— Растёт твоя репка быстро, так что тебе её караулить придётся. Будешь три ночи караулить свою с Машей репу, которая взойдёт через три дня. А тебе Маша, я запрещаю в это дело соваться.
Как стемнело, Раевский приступил к своим обязанностям.
Он сперва обошёл дом, печально размышляя о том, что его подарок не произвёл должного эффекта. Ишь, решил поразить Ноябрину Фенечкину! Тут весь участок опутан оросительными трубами и трубами дренажными, какими-то проводами и верёвками. Сам чёрт ногу сломит! Он обнаружил большой мешок и тут же сунул туда нос — лучше б он этого не делал: это оказался мешок с сухой горчицей.
В этот момент его окликнули. Одно из окон горело на верхнем этаже дачного терема, а в нём стояла его любимая. Маша делала ему знаки, указывая вниз. Это был совершено непонятый знак, и переспрашивать было не у кого, потому что Маша скрылась в глубине комнаты, а окно погасло. Но знак этот Раевский попытался запомнить.
Ночь обтекала его спокойно и медленно, как вода в реке со слабым течением обтекает дачника с удочкой.
Раевский сидел на чурбачке рядом с репой, и на рассвете стал задрёмывать. Вокруг были молчаливые овощи и больше никого. Никакой ночной житель не рисковал появиться среди грядок, разве рядом с репкой обнаружилоась дырка, похожая на кротовью норпу. Но разве придёт крот Ноябрине Фенечкиной в огород — себе-то на погибель?
Что Маша имела в виду? Что-то внизу? Приникнуть к земле? Или она намекала, что может спуститься? Раевский не мог с уверенностью трактовать этот жест.
Под утро он почувствовал дрожание земли.
По саду перемещалась какая-то тень, будто кот полз под одеялом.
«Вона чё, — смекнул Раевский и оглянулся кругом. — Где у нас тут шланг?»
Он быстро воткнул шланг в дырку в земле и открутил вентиль.
Внутри шланга булькнуло, и зелёная змея задрожала, плюясь водой в землю. Бугорок замедлил движение, и вдруг стал так же стремительно удаляться прочь.
Наутро, за завтраком, Ноябрина была невесела. Она сморкалась, чихала, и объявила, что простыла. Поэтому на столе появился мёд и малиновое варенье.
Варенья, впрочем, было море — но море это было фасовано во множество разноцветных и разнокалиберных банок.