Друг оказался в тюрьме, нет, не на совсем ещё, а только был задержан по какому-то совершенно неведомому Наталье Александровне обвинению.
Самой передавать ничего не надо было, но посланец был напуган, и это всё было ужасно, ужасно неприятно.
Она приехала в магазин и, заперев дверь, сняла картину со стены.
Сейф глядел на неё равнодушным синим глазом.
Она прижала палец к этой мерцающей пластине, и дверца распахнулась.
Наталья Александровна видела в своей жизни много денег, но никогда — сразу. Она провела пальцем по блестящему пластику, который обтекал банкноты, и вдруг замерла.
«Не отдавать ничего, что попало в руки».
И она закрыла сейф.
Телефон звонил весь вечер, беззвучно бился на столе, но она не обращала на него внимания.
То же было и на следующий день. Но потом звонки начали стихать, и через три дня прекратились вовсе.
Вдруг выяснилось, что у друга было больное сердце и он умер прямо на допросе.
Люди, что занимались этими делами, к Наталье Александровне отнеслись с пониманием, на магазин не косились и даже не допрашивали официально.
Итак, она совершенно не удивилась этому подарку.
Так велел дух ежедневника.
После этого она уехала в Европу. Сначала во Францию, а затем в Швейцарию.
Там ей читали историю шоколада, в Вене — историю кофе, а в иных странах — рассказывали о чае.
Так прошло несколько месяцев.
Наталья Александровна переменила несколько любовников, но незакрытый гештальт с бабочками тянул её — нужен был человек героический, возвышенный…
Расставаться с этим воспоминанием она не собиралась, точно так же, как и с чайным магазином.
Она по-прежнему занималась чаем или думала, что им занимается.
Деньги могут кончиться, и кончиться неожиданно, а тут был навык.
Вдруг её помошница растворится в воздухе, надо хоть понимать, о чём идёт речь.
И ежедневник пополнялся записями о товаре. Там был крупнолиственный индийско-цейлонский чай с ягодами и листьями земляники, лепестками роз, куда было впрыснуто земляничное масло. Был в списке чай с лепестками сафлора, кусочками ананаса и лимона, а вместо земляничного (аккуратно вписывала она) дополнен маслами куйтте и шеримойи. Был известный всем чай классической английской традиции, что подразумевала масло бергамота. На следующих страничках значилась смесь зелёных и чёрных сортов чая с добавлением цветков жасминовой гардении, лепестков дикой розы и ароматизированный маракуей, про который говорилось, что он — любимый напиток английских королей. За ним следовал японский лимонник, крупный лист зелёного сенча с добавлением апельсиновой цедры и лимона. Была там и смесь индийско-цейлонского с лепестками роз, персиком и гуавой. Был и зелёный лимонный чай, на зелёной его этикетке катались три лимона. Чай с привкусом сладкого миндаля был чёрным, с большими листьями-хлопьями, с кусочками того самого миндаля и спрыснутый маслом миндаля, а замыкала шествие клубника со сливками вместе с лепестками красного шафрана.
Но вдруг среди своих аккуратных записей она обнаружила странный список:
1. Устаканится стакан, живая вода, поставить в известность фото
2. Удача удочка пакетики осторожно морилка
3. Рост личностный рост х
4. Пингвин Императорский
Наталья Александровна чуть не подавилась. «Какой-такой пингвин-мингвин?! И ведь моей рукой написано, никаких сомнений», — возмутилась она.
Но было время возвращения домой, и утренний пограничник стукнул штемпель в её паспорт.
В тот же день, в гостях у подруги, она познакомилась со странным человеком.
— Пингвин, — представился он, подавая руку.
Сначала она приняла это за причудливую фамилию, но тот, поняв, в чём дело, тут же расхохотался.
— Пингвин, — это прозвище, пояснил он. — Это что, у одного моего друга есть такое прозвище, что вы и не выговорите.
Пингвин был кругл и остёр на язык.
Правда, Наталья Александровна почувствовала, что как собеседница она интересует его больше, чем как женщина.
Но во времена вольности нравов и ориентаций она ничему уже не удивлялась. Лишь только на мгновение ей показалось, что когда-то этот человек уже встречался в её жизни.
Она почувствовала, что события втягивают её в водоворот и, время от времени, она проносится мимо чего-то знакомого — дерева на берегу, постепенно отдаляясь — и если раньше можно было схватиться за спасительную ветку, то теперь это дерево лишь мелькнуло на горизонте и пропало.
Ежедневник постепенно уводил её от прошлой жизни. Она покорилась, будто девочка, вложившая незнакомому дяде свою ладошку в руку. Не плачь, родная, не плачь — мне-то каково будет возвращаться из леса одному?