Но Саша попал не туда, а впервые — в кабинет.
Отец Лёвушки сидел в своем огромном кресле. Кресло было отвернуто от стола, и Саша поразился виду взрослого человека, что был перед ним. Ясно было, что он чем-то взволнован.
Лёвушка примостился на табуреточке, в стороне, будто поставленный в угол, хотя и находился посередине комнаты.
Его отец потёр лысину и начал. Он сказал, что ребята его сильно расстроили. Он не сказал ничего конкретного, но было видно, что он знает всё.
— Значит так, милые. Вы обосрались. Но не вы первые, не вы последние. Правда, лучше б вас поймали на однокласснице.
Саша вздрогнул — взрослые никогда так при нем не говорили. Слышала бы это мама.
— Ругать вас бессмысленно, нужно вытаскивать. Слава труду, я ещё могу что-то сделать. А сделаем мы вот что — если вас вызовут снова (Саша понял, что с Лёвушкой тоже говорили), итак, если вас вызовут снова, то ты, Саша, отдашь им эти глупые листки. Нет, не то, что как-то попало вам в руки, а вот что.
Он взял со стола распечатку — такую же, как та, что они читали вместе. Листки были те, да не совсем — Саша прочитал на первом листке «Критика вульгарной критики».
— У меня надежда на тебя, Саша. Ты мальчик умный, а вот меня Господь наградил сыном-лоботрясом.
Лёвушка при этих словах тяжело вздохнул.
— Но я вам вот что скажу. Нет ничего ценнее детской дружбы. Сейчас, когда вы заканчиваете школу, вы в этом ничего не понимаете. Но потом вы пойдёте по жизни, и ваши друзья когда-нибудь помогут вам, как мои сейчас помогли мне. А может, и утопят. Не стройте иллюзий — вы пока никому не интересны, этим людям нужен я. Вы — только пешки в этой игре. Я, Саша, довольно сильно рискую, потому что доверяюсь тебе. Я сперва думал, что это ты донёс… Но всё же решил доверять тебе. Так что помни — один из вас четверых — предатель, да ты и сам это понимаешь. Не ищи его, не выясняй ничего, и Лёву от этого удержи. Просто помни, что один из вас — доносчик. Где то, что вы читали?
Саша нервно сглотнул и ответил:
— Я сжёг.
— Очень хорошо. Возьми и никому не рассказывай о том, что услышал. Но ведь ты и сам это понимаешь, да?
Саша кивнул, и, спрятав бумаги в портфель, пошел в прихожую. Никто его не провожал.
Он думал о предательстве — Лёву он исключил сразу. Маша была вне подозрений, Кузя был добрый тюфяк и обжора. Оставался он, Саша. Но это был абсурд.
Кто же, кто? И слабым звеном оказывался Кузя. Теперь Саша обнаруживал в Кузе новые неприятные черты. Во-первых, у него были очень жадные родители. У них такие неприятные купеческие замашки… Во-вторых, он приставал к Маше, он её как-то поцеловал, разумеется, насильно. А как он выклянчивал оценки! Наверняка это он.
На следующий день после школы ему позвонили. Он сразу узнал вкрадчивый голос толстовца из Департамента общественной нравственности, и отправился в сквер к памятнику.
Иван Ильич уже ждал его на скамейке. Он кормил голубей, но птицы разбегались от крошек.
Стоял лютый холод.
Саша присел рядом.
— Принес? — удовлетворенно спросил Иван Ильич. — Давай сюда.
Желтые листочки перекочевали к нему в руки, и он принялся их рассматривать. Лицо Ивана Ильича вдруг посерело, и он выругался.
— Так это же Благой! Почему Благой! Что за чепуха?!
Тут же он поправился:
— Извини, парень. Что сам-то по этому поводу думаешь?
Саша начал путанно рассказывать о том, что всякое новое встречает противодействие, и вот Благой и Зайденшнур дали ответ давно забытому критику. Он, и правда, судя по цитатам в статье, писал по-хамски. И непонятно, отчего эту статью не переиздавали.
— Потому не переиздавали, что цитат слишком много. Ишь, рисовые котлетки ему не понравились.
Саша закончил в том духе, что у Толстого были опасные противники, но Толстой оказался хитрее и умнее.
— А ты ведь тоже хитрый, Саша? — вдруг спросил Иван Ильич.
— Нет, — ответ был честный.
Иван Ильич выглядел разочарованным.
— Бумажки эти я заберу.
И они расстались.
Со следующего дня они объявили бойкот Кузе. Он бесновался, требовал объяснений, но они не сдались, не вымолвили ни одного слова — тем более, время побежало быстрее, потому что школьная юность подошла к концу.