Для того чтобы поклониться гостю, карлик-продавец подпрыгнул из-за прилавка.
Они были уже знакомы, и Миканов сразу бросил, как монету на стол короткое слово «Что?».
— Появилось, — и карлик поманил его ближе. Он долго шептал Минакову что-то в ухо. Минаков не сразу поверил, и это недоверие карлик истолковал по-своему. Он сказал громче и настойчивее:
— В другом месте, между прочим, вам легко могут всучить рог нарвала. Так это случилось с Иваном Грозным, — и тут же, испугавшись, карлик снова перешёл на шёпот.
— Нет, финансовые вопросы мы обсудим потом, — ответил Миканов в ответ на неслышные слова карлика
— Ну, да, — сказал он потом. — Ну, да. Пару дней. Что же нет? Это приемлемый срок.
Бурмастер проверял всех единорогов, что жили под Москвой. Единственный московский, что жил у пруда в Лосином острове был не в счёт. Он был на виду, и вместо смотрителя за ним наблюдал учёный совет Академии. Украсть его было невозможно.
Единорог из Рузы был на месте, шотландский единорог, который жил на реке Нерской близ станции Куровской и сейчас был у него на мониторе, стоял на песчаном обрыве и задумчиво глядел на реку.
Клязьминский единорог тоже был на месте.
Смотритель солнечногорского единорога русской породы не отвечал, но спутник, повинуясь приказу Бурмастера, уже повернулся нужным образом и выцелил фигуру этого единорога, мирно пасущегося в лесу на берегу Сенежа.
— Ничего не понимаю, — Бурмастер снова прошёлся по списку.
В это время Старый Князь вызвал к себе фармацевтов. Пришло три старика-волхва, которые ещё в прежние времена, до запрета, толкли рога в ступе, настаивали порошок на мёртвой воде и торговали гомеопатическими таблетками. Они клялись, что подделок — море, но запрет соблюдается строго и на подпольном рынке Москвы ни копыта настоящего единорога, ни его рог продать невозможно.
Князь им верил, да верил не до конца — он помнил, как совершенно случайный, левый человек украл из музея в Коньково яйцо птицы Рухх и, не извлекая никакой магической пользы, просто изжарил гигантскую яичницу. Яичница была съедена на юбилее одного богатого человека. Незадачливый воришка и богач с сотрапезниками были превращены в бронзовых клоунов и прихотливо расставлены на Цветном бульваре, но яйца было уже не вернуть.
К волхвам-фармацевтам обращались несчётное количество раз за рогом, но всё это были люди несерьёзные, хоть и небедные.
Но вдруг один из них вспомнил сумасшедшего банкира, что долго пользовался таблетками ясноумия, и вдруг отказался от очередной партии.
— Знаете, Князь, он сказал, что ему теперь это будет не нужно, — сказал фармацевт. — С таблеток ясноумия невозможно слезть — как с героина. Особенно если пользоваться ими несколько лет. Нет, случаи были, но это произошло всего два раза, и не в этом веке. Нужно иметь феноменальную волю, а на что человеку с феноменальной волей таблетки ясноумия?
— И то верно, — и Князь на всякий случай запомнил фамилию этого человека. Банкир как банкир. Он видел их много, но сделал особое наблюдение: больше всего успешные люди не любили рисковать. Да, они были способны на риск, но никогда не шли ва-банк, и уж совсем точно не позволяли себе предаться настоящей страсти.
Но всё равно, пусть его проверят.
Пожарное дело — это искусство соединения воды и огня, — твердил про себя старший лейтенант. В своей жизни он, правда, не раз тушил огонь землёй (то есть и самой землёй и специальными минеральными порошками), воздухом (ударной волной от направленных взрывов) и самим огнём — то есть, всеми стихиями попеременно, а то и сразу.
Сейчас ему передалось беспокойство деда — баланс стихий разладился, и угроза единорогу означала угрозу не только огню и воздуху, но и воде с землёй.
Старший лейтенант ощущал себя как человек перед запертыми воротами огромного завода, в одном из цехов которого, рядом с баллонами пропана, начала искрить проводка.
Он сидел в квартире Старого Князя, чтобы быть ближе к центру событий. До нового дежурства оставалось ещё два дня, и он мог себе позволить слушать пение Бурмастера за пультом:
— Белё-о-осый зверь с глазами, как у лани, лани-и. (Бурмастер, в этот момент отхлёбывал из непонятной бутылочки). Полны тоски глаза его, виски болят, и капли состраданья нет в звере этом, ни в глазах, не в роге с белизной слоновой кости, чей белый блеск, скользя, по шерсти тёк, и на тоску смотрящего обрёк тот образ будто слово «рагнарёк»…
Внезапно на панели замигала лампочка.