Родители, чтобы спасти своё чадо, объявляют дочь умалишенной. Несколько лет она содержится в лечебнице, а потом уезжает за границу. Там она сходится со Степняком-Кравчинским (кинжал их сближает), потом следует странный союз с Этель Войнич (Сурганов был щедр на намёки, ничего, однако, не утверждая).
Вдруг что-то пошло не так, и он понял, что ему снова машут рукой. Оказывается, время, отпущенное на съемку, прошло, а он наговорил даже на две передачи.
К его удивлению, властной женщине его истории понравились, и она пожала ему руку на прощанье. Буфета Сурганов, впрочем, не нашёл, и сам удивился тому, как он выпал в черноту ночи, где сновали прохожие.
Продолжения не последовало. Однокурсница по телефону сообщила, что вопрос решается, а потом и вовсе перестала отвечать на звонки.
Прошёл ещё заснеженный женский праздник, миновали тёплые майские, и он забыл об этой истории.
Но летом у него раздался звонок. Спросонья он никак не мог понять, кто это звонит.
А это была женщина, судя по голосу совершенно сумасшедшая, и благодарила за рассказ о её родственнице. Тасовались имена вождей и какие-то неизвестные подробности.
— Как? — спросил он невпопад. — Вы — родственница Куйбышева?
— Нет, я внучка Доротеи Шванц. Сохранились ли у вас и её письма?
Тут он вспомнил всё, и горький вкус растворимого кофе снова возник у него во рту.
— Письма, — настойчиво повторила собеседница. — У вас должны быть её письма.
В ответ Сурганов начал натужно врать, что использовал иностранные источники. Он говорил о том, что эта история у нас была непопулярна, и он видел только воспоминания тех революционеров, что успели уехать из страны в начале двадцатых. «Я заметил, — думал Сурганов про себя, — что ссылка на иностранные источники — вежливый отказ. Никто не смотрит иностранных источников, никто не проверяет даже отечественных ссылок на архивы с этими глупыми номерами и сокращениями «л.», «об.», «оп.»… (Лист, оборот опись…)
Под благовидным предлогом он закончил разговор.
Но через месяц ему позвонила та самая однокурсница, которая так странно, вернее — обычно, пропала из его жизни. Она предложила ему работу.
Оказывается, что родственник выдуманной женщины — богатый человек решил написать историю своей семьи. Он переспросил и упомянул внучку. Нет, про внучку никто ничего не знал, это был просто дальний родственник Доротеи Шванц, человек небедный и готовый платить наличными. По всему выходило, что ему оказывают большую услугу, и он должен быть за это благодарен.
Сурганов почувствовал, что понемногу сходит с ума, и сначала решил, что это розыгрыш. Но в объявленный срок за ним приехала машина. Его отвезли в особняк с охраной, и в зале приемов секретарша поставила перед ним серебряный поднос с чашечкой прекрасного кофе.
Бодрый заказчик, с несколько раздавшейся вширь фигурой, был настроен чрезвычайно серьезно. Они договорились о цене (Сурганов сразу почувствовал, что продешевил), и он вернулся домой с пачкой денег. Расписки с него не взяли.
Разумеется, ни в какие архивы он не ходил, а в лучшем случае сверялся с календарем исторических событий по Википедии.
Понемногу Сурганова начал окружать странный морок. В его памяти всплыл роман одного итальянца в котором тайные общества, выдуманные друзьями героя, начинают сгущаться из мрака. Раньше это было смешно, но вот на практике было немного зябко. Неприятно, когда выдумка возникает рядом и дышит в ухо.
Сурганов начал писать книгу. На второй встрече с заказчиком пошёл разговор о том, что важнее и интереснее людям: фильм или книга.
— Если вы хотите поддерживать память людей о Доротее Шванц, лучше сделайте про неё сайт, — доверительно произнёс Сурганов, но сразу же понял, что сказал что-то не то. Впрочем, это не помешало делу.
Он писал быстро, отсылая главу за главой по указанному адресу.
С ним расплатились полностью, даже с некоторой премией.
Но в тот же день к нему в магазине, когда он уже звенел алкогольным стеклом в сумке, подошла сгорбленная старуха и с размаху отвесила ему пощёчину.
Прикосновение старушечьей лапки было невесомым, будто тополиный пух пролетел мимо щеки. Сурганов тупо уставился перед собой, а женщина, задыхаясь, зашептала:
— Как вы смели? Как вы… — в горле у неё забулькало. — Я дочь Фаины Бенегиссер! Как смели вы оболгать её? Она ничего не подписала на следствии, на её руках нет крови товарищей по партии. Клевета на святых людей не прощается никому!
И старуха заковыляла к выходу.
Эта история испортила Сурганову настроение на неделю. К тому же, чувствовал себя он неважно, и врачи советовали ему отказаться от кофе. По крайней мере, от кофе.