А вот своей осторожностью, своими навыками и своими рассуждениями он как раз делился.
Теперь он стоял перед дверью коммунальной квартиры. Дверь была знатная, родом ещё из позапрошлого века, и на ней сохранились следы множества жильцов.
Замки меняли несколько раз, и, судя по всему, один раз дверь даже вышибали.
При этом она была много раз покрашена ужасной коричневой краской.
Краска залила замочные скважины, одну намертво, а внутри другой навернулись застывшие наплывы и капли. Впрочем, одна замочная скважина была новенькой и следов краски не хранила.
Тут включился свет, и через минуту появился наш Серёжа. Извиняющимся тоном он сообщил, что тут стояли жучки, а не обычные пробки. Чего уж говорить об автоматах, вот полыхнёт и…
— Не болтай, — беззлобно прервал его Николай Павлович. — Тут дело серьёзное, нужно подумать. Лучше, Серёжа, принеси, на чем сесть.
«На чём сесть» оказалось сперва стулом для Николая Павловича, а затем табуреткой для меня, которую принесла всё та же соседка.
Серёжа остался стоять у нас за спинами.
— Так, — вышел из транса Николай Павлович. — Открой дверь, только внутрь не суйся.
Серёжа повозился с замком, и замок скоро обиженно щёлкнул.
Николай Павлович аккуратно отворил её, и мы уставились в черноту.
Наш начальник поманил соседку и строго сказал:
— Швабру дай.
Женщина принесла швабру, и Николай Павлович засунул палку, не снимая тряпки, внутрь и нажал ей что-то. Внутренность комнаты озарилась противным жёлтым светом.
Соседка вдруг выплыла из коридорного сумрака, как рыба в аквариуме, и сообщила, что будет понятой.
— Нет, понятые нам без надобности, — просто сказал Николай Павлович, но сказал так, что соседку вышибло из поля зрения, как пробку из бутылки с шампанским.
Мы же снова заглянули внутрь.
Посередине комнаты стоял круглый стол овальной формы, покрытый скатертью. Даже на расстоянии было видно, какая она пыльная.
Несколько людей в старинного покроя пиджаках уныло смотрели со стен. Стёкла на портретах были припорошены пылью, как и всё в комнате.
Шторы закрывали вид из окна, а на тускло блестевшем паркете у стола лежал стакан.
Сперва я подумал, что Николай Павлович сшиб его шваброй, но тут же понял, что шваброй до него никак не дотянуться.
Стакан уронили давным-давно, и след уронившего в этой комнате давно простыл.
— Вот скажи мне, Серёжа, — сказал наш начальник, — Ничего необычного ты не замечаешь?
— Ну стакан там, — сказал Серёжа опрометчиво.
— Стакан-дело житейское, тебе к этой детали не привыкать. А вот на швабру ты смотрел?
— Швабра, как швабра. А что?
— А то, что гражданка Спирина принесла нам мокрую швабру. Я-то знаю, что она у неё в тазу на кухне стояла, потому что гражданка Спирина мыла пол, да ей в одночасье позвонили, и она сунула швабру в таз. Так и забыла пол домыть, увлёкшись своими бабскими разговорами. Но ты этого знать не можешь, однако ж мог при этом видеть, что швабру она нам принесла мокрую, а я вынул её из комнаты сухую. Значит, это дорогой мой Серёжа, что швабра высохла за то время, которое я ей шуровал, то есть секунд за пять. Усёк?
Серёжа усёк.
Да и я усёк, хоть мне слова и не давали.
— Значит это, дорогие мои члены комиссии, не то, что на жилплощади, которая находится перед нами, перерасход тепла, а то, что время там идёт чуть иначе. Вы на обои посмотрите.
Мы посмотрели на обои.
Теперь было видно, что обои с нашего края обычные, а чем дальше вглубь комнаты, тем больше похожи на лохмотья. Один лист даже отклеился и закрывал голову какого-то мужчины на свадебной фотографии. Супруга его с отчаянием смотрела в фотозрачок, будто понимая будущую проблему.
— Будь я человеком аморальным, — сказал Николай Павлович, — я бы попросил гражданку Спирину побыть понятой, коли она уж так хотела, и зайти поперёд нас в комнату. Не сдержавши своего любопытства, она бы туда вошла, и чёрт его знает, чтобы от неё осталось, когда она дошла бы до стола. А женщина она с большим любопытством, что сгубило, как известно, не только кошку.
Мы переглянулись, а из дальнего конца коридора раздался протяжный женский стон.
— Вот что, милый, сделай, пожалуйста, запись в журнале вызовов, — посмотрел Николай Павлович уже на меня. Я раскрыл гроссбух, который всё время держал под мышкой и замер.
— Генератор, тип два, подлежит выписке. Жировка прилагается. Есть жировка?
Я быстро закивал — жировка прилагалась к заявке на вызов.