— Не виноват сильно-то Лазарев, — неожиданно для себя вступился Смаконин и не мог уже остановиться. — Корма же нема. Сами ему большой план по корнажу отвесили. А мужик ни сном ни духом, что за смесь такая. Переволновался. Зерно получил с поля влажное, силос заложил кислый, машин нужных нет. Вот и напрессовал в траншеи грязь. Скотина-то и объявила голодовку — не жрет рекомендованный областными учеными корнаж.
Федор Стык сосредоточенно углубился в сводку, за эти дни так много поведавшую ему о положении дел в хозяйствах. Бумага росла прямо на глазах районного начальства и вширь, и вглубь, и наискось, прихватывая свободное пространство служебного кабинета. За стройными колоннами цифр основной извлекатель сельхозпродукции тотчас увидел, точно живого, исполнительного Лазарева с круглыми плечами, животом и круглыми улыбками. По осени Стык баловался с ружьем на торфяных разрезах. Легавая не шла в холодную воду, и Лазарев, оставшись лишь в строгом галстуке и носках, красиво подплывал к берегу с чирком в зубах.
В окно кабинета робко заглядывали последние лучи предзимнего солнца. Теперь всеобщая сводка выглядела еще огромнее и грознее. Она заняла не только стол главного администратора района, но весь пол, стены, углы и уже пыталась пробиться за дверь. Трудно было поспеть за ее неудержимым ростом, осунувшиеся начальники с воспаленными от бессонницы глазами блуждали едва ли в середине отчетности. А конца ее не предвиделось.
Сановное лицо Смаконина хмурилось и щерилось в неодобрительной улыбке, на которую он был мастер. Встать бы сейчас, думалось главному администратору района, пригрозить головотяпу, грохнуть кулаком по столу — где извлеченная продукция? Но не грохнуть — план-то обоим вытаскивать надо.
— Не сильно уважаешь ты, Федор Федорович, сводку, — мягко обозначал обвинение Николай Парамонович, пугая сельхозвожака остановившимся взглядом лангуста. — Вон она, родная, поднялась и плечи расправила за короткое время.
— Не береди близ души, Николай Парамонович! — не вытирая очистительных слез, просил Стык. — Очень даже сочувствую этой отчетности. Не обижай зазря!
— Пожалуй, обидишь, — по-человечески гадко съязвил Смаконин. — Тотчас молочное стадо изведете и планы рухнут.
— В чем промашку дал? — ужаснулся намеку главного администратора Федор Федорович. — Вместе же сводку планировали и по графам требовали исполнения! Воздуху мне! Воздуху…
— Николай Парамонович! — прорвался слабый голос из динамика. — Третий месяц коченею на стуле — сил больше нет! Сбегаю-ка я домой, а то как бы муж чего плохого не подумал.
…Истопник райцентровской бани Полиадов выдержал без дела только три месяца. Накануне подвига Степан Леонардович самолично обегал присутственные места и, не обнаружив следов сводки-матки, вернулся в родное гнездо мрачным и убитым. И было от чего скорбеть. Стены коллективного помывочного объекта затянула паутина и плесень, на чердаке и в подполье зашевелилась нечисть, кое-где, почуя административную вольницу, распустилась и повеселела блоха.
Утром следующего дня Степан кратко приказал:
— Ну-ка, спутница моего безрадостного существования, собери выходной костюм и галстук выглади!
Женушка охнула и повалилась на стул, так как при параде видела мужа лет двадцать назад — когда баню открывали.
— Ой да на кого, мил-друг, покидаешь? — басовито завопила, наглядевшись бесплатных восточных фильмов и мультсборников, Полиадова и цепляла мужа мощными руками. — На что плечи свои развернул?
— Глохни, кадушка! — ласково отвечал истопник. — Костюм пожалела? Ну, а как без работы все останемся? Оглянись вкруг — общество вибрирует! И кому-то надо про сводку вызнать у начальников — не век же ходить немытыми!
— Больно вы, кочегары да истопники, поумнели! — без психологической паузы, которую страстно любят критики, полагая, что именно в ней вся соль, без перехода разъярилась Полиадова на весь околоток. — Ране только ткали, пряли да помалкивали. И хоть числились пассивными, да спали спокойно. А нынче дня не проживете без трезвых разговоров о сводках этих проклятущих!
— Перестань зудеть — схлопочешь! — в довольно-таки вежливой форме пуганул соучастницу жизни Степан, но та уже перекраивала весь мир.
— И поумнее тебя сыщутся в Грачевке, и то не решатся на подвиг со сводкой! — язвительно напомнила женщина. — Не мы со сводки самый жирный кусок отламываем и сытно кормимся, выползок ты колосниковый!