Люди девятого конпоселка долго вспоминали эту историю и делились подробностями с дачниками. Только Уздяев соорудил на кузнеца анонимку.
Михаил Густотелов на тернистом полигоне жизни твердо соблюдал свои принципы и убеждения. Веровал, например, что все нынешние языки отпочковались от китайского. Взгляды свои коваль изложил в письме в зональную академию наук. Так, он нашел тайное родство между славянскими апострофами и иероглифами. Другой аргумент кузнец отыскал в популярной, а значит, выверенной во всех инстанциях песне со словами: «русский с китайцем братья навек». Густотелов ценил восточного своего соседа. В разговорах он то и дело поминал: «великая китайская стена», «великая китайская свиная тушенка», «великая китайская культура». Правда, люди замечали, что в усердии пермяк перепахивал межу, и осаживали его помалу.
Однако все причуды и благоглупости кузнецу прощали за высокое трудолюбие. Не было тому равных в ремесле по российскому кузнечному цеху. За особую ловкость при ковке лошадей Густотелов был отправлен на международное состязание ковалей в Швецию. На акклиматизацию в капиталистическом режиме мужику дали ровно сутки. Кузнец провел все время в гостиничной постели, выражая таким образом нерешительный протест против тамошних товарно-денежных отношений, порнографии, конформизма скандинавов. Главное, денег ему забыли дать наставники.
Наутро лучшие ковали европейских держав сошлись на столичном ипподроме. Диктор бодрым голосом выкликнул фамилии участников схватки.
— Ну, Густотелов, подвигайся с молитвой! — благословил Михаила старший команды, в которой все за мастером приглядывали и охраняли. — Гляди, парень, не подведи страну-то нашу, а заодно и союзников по СЭВу!
В шестерке своих коней Густотелов без труда отыскал английскую верховую, тракена, орловца, «американца»… Породы знакомые, а воспитание чуждое, волновался Михаил, неизвестно, какой норов у скотины, может, лягается насмерть.
Судья опустил флаг. Михаил успокоился сразу, как погладил орловца и скормил ему ржаную соленую горбушку. Кузнец пошуровал копытным ножом, примерил подкову и сунулся с гвоздем. А гвоздь-то в отверстие подковы не пошел — не того, стало быть, диаметра.
Густотелова кинуло в жар. Рванул к начальникам — там уже началась паника, — нахватал гвоздей. А на показательном поле ковали по второй лошади кончали. Здоровенный мрачный цыган — король кузнецов Западной и Южной Европы — к третьему коню подвигался. Михаил отметил, что тот работает ладно: взглянет на животное, ладонью по глазам смажет — готова лошадь, в гипнозе.
Густотелов опомнился и приступил к функциональным обязанностям. Он спешно подобрал у рысака левую переднюю, загнул в бабке и без примерки вбил подкову.
Толпа на трибунах вдруг ахнула. В момент удара у русского появилась третья рука. И все три руки замолотили по подковам с нечеловеческой скоростью и прицельностью. В пять минут Густотелов настиг квадратного шведа Свена Петерсона-младшего. Через такой же промежуток Михаил достал французского коваля. Цыган страшно хрипел, шептал заклинания, но отставал.
Скандинавы насторожили часы и поднялись, как один. Русский нагло шел на свержение мирового рекорда.
В родных краях Густотелову не единожды перепадало за трехрукость. Однако она, мнилось ковалю, и ремесло, и саму державу не раз спасала в суровые времена. В лихолетье вся Россия становилась трехрукой, но в межсезонье излишество тела не допускалось.
Как-то Густотелов помог бабушке Деменевой памятник мужу-фронтовику соорудить. От мзды, естественно, отказался. Да застукали его (по письму Уздяева) городские контролеры в кузне за высокохудожественной работой, обвинили в мелкохищническом инстинкте, в умыкании госжелеза для «левой» оградки — и прирезали кузнецу два оклада и премию. Однако упрямый кузнец за одну ночь перед святым наказанием отковал-таки памятник герою-односельчанину и на себе снес на погост.
Из-за той же трехрукости Густотелов, в жизнь не слизнувший капли спиртного, попал в активисты антихмельного сопротивления. Третья — фальшивая — рука выскочила, когда голосовали за открытие в районе винного магазина. Она, можно сказать, облегчала жизнь в щекотливой ситуации. Густотелов, например, не раз голосовал за кандидата лично ему неизвестного, но уже как бы народным единомыслием приговоренного к высокой должности и безразмерному окладу. Настоящая рука не поднималась — высовывалась фальшивая и срамила согласием. Впрочем, у других было то же. В ту пору районный мужик настолько от общественной жизни облегчился, что вовсе укоротил процедуру собрания. Только обнаружит себя в каком-нибудь зале, так сразу руку тянет и бежит к выходам. А ведь и дельное говорили на сходах.