— Функция у меня нынче другая, — загадочно объяснил Уздяев. — Персонально встряхивать коллективы на неровностях нашего бытия. Заходи, Миша, в оградку, сладким огурцом угощу.
— Огорода под тобой не много? — судейски точно поставил вопрос коваль. — По японским миниатюрным стандартам ты, Иона, помещик средней руки.
— К чужому добру пасть не подвигай! — закипел нерастраченный пенсионер, и лицо его приблизилось к колеру царь-свеклы. — Сколь по бумаге определено, столь и есть!
— Не́роботь в норме ограничена! — официально поправил Густотелов. — Декрет о земле нарушаем, а потому, гражданин Уздяев, огород твой подлежит экспроприации в пользу конезавода!
— Поперек государства, коваль, вскинулся? — взревел Иона. — Нынче закон меня надежно схоронил от нелояльного и завистливого догляда!
Уздяев в лучах заходящего солнца очень разгорячился, пушнина на голове и лице вздыбилась, и он стал похож на неведомое огородное растение.
— Верно, Иона, закон не препятствует усадьбе крестьянина богатеть, но — не за державный счет! — вылущил смысл постановлений Густотелов. — Земля у тебя тучная и в середке села, а коннозаводский рабочий землю у тайги выламывает и в болоте мокнет за гектары.
На очередном собрании народ активно поддержал перекрой усадебного клина.
— Выплесневел Уздяев на прежних своих функциях, — поставил диагноз опытный коновал Бердяев. — Жить разучился по народному бдению. Предлагаю оставить три сотки близ усадьбы — как пенсионеру, околдовавшему вдову конпоселка и полупостоянно обитающему на нашей местности.
— Выделить десять соток на торфянике, учитывая прежние заслуги Зинаиды, — расщедрился Густотелов. — Пусть возделают неудобицу.
Голосовали открыто, и кузнеца чуть было с испугу не госпитализировали. При поднятии рук за отчуждение части коннозаводских земель из несовхозных семей коваль ощетинился сразу тремя. Рабочие промолчали, но встал товарищ из города:
— Мужик на инвалидности или полу-Шива какой?
— Околотился я среди народа за два десятка лет, — просто и исчерпывающе отвечал Чеглок. — И ничего необычного в строении тела и складе его души не нахожу.
Уздяев о погибели прознал не тотчас и загрустил, хотя срок огородного передела падал на очередной декабрь. Недели две Иона вышагивал в сильной задумчивости, а потом стал сносить ценные вещи в автомобиль.
— Вертайся, Зинаида, в прежнее гражданское состояние вдовы, — душевно попрощался он с женщиной. — По осени заеду по овощи и плоды. Говорят, в соседнем районе обитают вдовы с домами и наделами, да без окаянных кузнецов за окном!
— Остался бы, голубь! — вдова, ломая пухлые локти, пала на колени. — Народ со временем отойдет и расширит огородный клин!
— Новую жизнь зачну с грибных траншей, — поделился Уздяев производственными секретами. — За милую душу к осенним торжествам хватают шампиньон по червонцу за кучку! Ты, Зинуля, сама нагрянь ко мне в город. Правда, в моей квартире три семейства обитают по найму — за два года я с них деньги слупил, но нам с тобой в ванной нетесно будет!
Сказав горькие для вдовы слова, Уздяев провалился.
Конного завода кузнец Михаил Густотелов торопился на сенокосы. Он пристрастно оглядывал лес, сырые мелколиственники, на подступах к которым перегоняли друг друга соцветия кипрея, пятнистого болиголова, чемерицы, клевера и малины. Низины земель сокрыли туманы, как новые реки с неотгаданными берегами и сонными белесыми рыбами. Солнце, белея, лезло выше, густели запахи утренних лесов и лугов — от потайного заплесневелого выдоха источенных корневищ, вывороченных зимних нор, мокрой глины и доломита до открытого медового запаха свежего брожения и зачатой жизни.
Середина июня лезла изо всех пор и кратеров земли — любимая пора кузнеца. Только в июне небо для него было самое голубое и хрупкое, цветы волновали незамутненностью и чистотой линий, а земля, человек и зерно освобождались от застойной тяжести — сильный, бодрый, неукротимый дух поднимал их над миром, точно облегчал плоть для будущей страды, очередных невзгод и смертей.
Густотелов радовался, с сыновьим прищуром глядя на обновленную родину, — его настроение тоже было приметой перемен в мире.
Как всякий совестливый и гордый ремесленник, кузнец радовался именному вызову на полевой стан конзаводцев — приглашению к коллективной выделке зреющих лугов.
Предчувствие сытой зимовки радовало человека.
Но старательно цеплялось за радость и омрачало дух недоумение от злобного, нарочитого желания каких-то людей быть не в ладу с природой, и с добром.