На следующее утро Шевелев лично заехал за новичком. Тот уже не спал, стоял на крыльце и гнездил фигурную, ловко сработанную топором балясину. Во дворе давно бесхозной избы был наведен матросский порядок, отметил голова: бурьян по изгороди скошен, древесная разносортица сложена у крыльца или запрятана в пристрое.
— Гляжу, Андрей Андреевич, ночь не ваша? — поздоровавшись, одобрил председатель.
Конечно, порядок и ухоженность в избе и близ могли показаться кому-то пустяком. Но не Шевелеву. Давно подметил председатель, что у толкового работника гвоздь гвоздю бок греет и калитка на одной петле не повиснет. Какой в избе своей хозяин, такой и на общественных нарядах. Вроде бы мелочь, а опять же характер просеивается через ту калитку.
— Сашу сейчас в школу кликни, подброшу, — вспомнил Шевелев, завидя в окне паренька, тот тоже, видно, давно на ногах плясал. — Женка моя с ребятами субботник зарядила — к сентябрьским занятиям готовиться.
Председатель потоптался кругами, морщась, наконец, понизив голос, спросил:
— Деньги, Андрей Андреевич, имеешь на обзаведение? Одежду, там, купить парню. Зима здесь посуровее. Прикинь, сколь надо. Думаю, правление в авансе не откажет.
— Одна голова — не бедна, а бедна — так одна, — отозвался из сеней Демидов. — Хватит пока сбережений. А за одолжение — спасибо.
Шевелев, провожая взглядом клин журавлей в колхозном синем небе, почему-то вздохнул, но против воли и взыгравшего чувства нежности к большим птицам, улетающим, точно на всю жизнь, опять защепил в памяти, что не кинул куда попало чужой ржавый инструмент мужик. Обтер сухой травой и в жилье занес. Главное — не суетится перед начальником, хотя, может быть, и следовало показаться для приличия — второй ведь день, точно райначальника, на «газике» раскатывают.
Наступила и прошла зима, снежная, хлопотливая. Зато по весне, когда вдруг разом сошел снег, освободив медовые запахи сухостойных лесов, болотин и земли, начались удивления у коренного озерского жителя.
Только-только теплыми сильными ветрами пообтерло избы от снега и поструилась зелень на южных склонах, вернулся откуда-то в село сосед Демидова Костя Днищев и ахнул:
— Ну, блин, храмину какую воздвиг новый хозяин! А вот в гости к соседу, или за знакомство кислухой порадовать, или о жизни помечтать, блин, — нет его!
Дом у Демидова — точно из альбома сельских экспериментальных застроек. Обшит в «елочку» планками, окна в — резных наличниках, новое, реставрированное крылечко. Да вдобавок к избе еще и стеклянная терраса примкнута, которую никто никогда в этих местах не ладил, верно, из экономии теса. Днищев немедля сгонял к соседу, в окна заглянул — та же картина свежего здорового дерева, чистоты и радости открылась его пытливому до чужого добра взору. Разумеется, Костюша не поленился — сунулся в подворье, в стайку. А там — жизнь вертится: жевали корм упитанная корова с теленком, бычок да три хряка-откормочника потянулись навстречу Днищеву, как к своему. «Куркуль, блин, не иначе, — с тяжелой, уже привычной досадой на белый свет установил Днищев. — Когда этот появленец богатство такое сгреб? Конечно, дело не мое, а капну в народный, блин, контроль — там живо подсчитают все рубли. В дому-то, гляди-кось, три комнаты с кухней и верандой на двоих с пацаном — лишку. Мы против них вдвое кучнее гнездимся, хотя подоле его, блин, колхоз на себе тащим».
Ну и про разное другое задумался Днищев. Сам мужик жил в срамотной, еще не старой, такой же просторной избе, но уже с осевшей к пустому огороду стеной, продувными стайками — все как-то руки не дотягивались до капитального ремонта или генеральной приборки двора. Зато у него елозила самая большая и злая в округе собака. Даже две. Вторую, шотландскую овчарку, он приобрел совсем недавно, чтобы от городских не отставать, а при случае козырнуть: мол, и мы в деревне кое-что породное держим.