Старший Демидов уже к началу лета — деревенские подметили это с удивлением, достойным той стороны, — наладил откорм молодняка, как на конвейере.
Солнце еще не покажется из-за луга — Демидов уже топчется на площадке. Гоняли бычков на речку ежедневно по росе. Верно, все это — вольный водопой и купание в скотное удовольствие, резвые прогулки, легкий воздух и травка молодая — нагуливало у бычков волчий аппетит. Пока один скотник близ речки с гуртом вошкался, другой на «Беларусе» гонял, корма подвозил. Каждый день, точно минута в минуту — как в военном лагере, отмечали зеваки, вот бы нашим столовским девахам у них поучиться, — отец с сыном кормили животных. Кормушки еще с вечера набивали «зеленкой» — рожью, клевером, суданкой. Чего за ночь не сжует скот, Демидовы концентратами пересыпали — опять в дело шло. Не было у них ни отходов корма, ни суеты в работе.
Когда в июле первую партию быков ставили на весы, Днищев, пристроившийся к тому времени весовщиком, почернел с горя — почти каждый из гурта весил свыше четырех центнеров. Выходило — Днищев кряхтел, разбрасывая кривульки цифр по бумажке, — что почти на два килограмма в сутки толстели животные — явление, мыслимое лишь в благодатных южных широтах и на чисто мясном скоте.
«Не иначе, блин, биологические стимуляторы, заграничные, не известные еще нашей передовой науке, применяют!» — вертелось в потрясенной голове весовщика, но вслух не решался произнести догадки — помнил крепко наказ старшего Демидова.
Весовщик, однако, не поленился подытожить чужую сумму и окончательно лишился душевного покоя. В звене скотников на каждого по девятьсот рублей в месяц выходило.
— Тут нечисто! — все-таки не выдержал однажды Днищев, когда с мужиками из мастерской колхозной перекуривал, весы починяя, и о новых скотниках затронули в заинтересованной беседе. — Извозюкали вчера весь гурт креолином — вонь на всю деревню. Ну блин, не колдуны ли?
— Отстал, Костюн, от деревенской жизни, пока по городам скакал, — вразумил весовщика дедушка Евлуп Кожин — лучший в области мастер по ремонту весов. — Ты думаешь — суеверие, а это для пользы дела. Демидовы, поди, новеньких телят приняли. Значит, запахи новые в стаде, беспокойство. Дней пять-шесть пройдет, пока бычки принюхаются, — это ж сколь увеса? Демидовы либо через речку стадо промывают, либо креолином мажут, и все быки одинаковы вонью. Это ты, по всему сходится, колдун. Каждый день водку понужаешь — на какие авансы? Зарабатываешь меньше всех в колхозе.
— Ты, дед, чужого оклада не тревожь! — взъярился Днищев. — Мне на нужное хватает!
— Чего тогда к людям вяжешься? — репьем усугублял диалог Кожин. — Глянь, потемнел весь от зависти к соседским деньгам!
Мужики, посмеиваясь, настраивали весы, которые весовщик всегда инспектировал перед приемкой демидовского скота и которые всякий раз оказывались исправными. На что дед Кожин заметил, что если себе не веришь, так никаким весам гарантии не будет.
Андрей Демидов не догадывался ни о мужиковых спорах и догадках, ни о хитроумных предположениях и выводах председателя колхоза. Да и на что ему было — такие знания?
Демидов жил главным. Он всегда склонялся к работам, сколько помнил себя, — в деле, а не в заботах. Состояние для него такое же естественное и необременительное, как движение талых вод к низинам и ямам, но до которого невозможно дойти ни заучиванием заповедей о труде, ни самыми изощренными и интересными уроками труда, которые внедряют в школах какое десятилетие подряд.
Ведь так или иначе всякий здоровый порядочный человек обязан уже только в силу появления на земле и естественных при том духовных и физических тратах других людей, живущих до него или живущих ныне, — обязан отработать свой срок и обработать свой клин земли без паники и нытья, без надрыва, но и без особой горделивости: в конце концов, не о нечеловеческих же нагрузках и свершениях речь. Таков закон жизни. Демидов понимал этот закон сердцем, но не мог выразить словами — незачем, и не пытался. Потому что есть такое внутреннее состояние трудящегося, которое невероятно трудно изобразить самыми порядочными и умными словами, а если рискнешь, то вместо душевного лада и согласия обозначится как бы обязанность или даже насилие.
Труд для нормального человека — необходимость. А коли так, то почему бы, давно решил для себя Демидов, — почему бы не отработать положенную вековую смену красиво и, главное, осмысленно.