— Нет-нет, дослушай меня, — уже строже говорила Нина, удерживая мать от дальнейшей суеты черными безразмерными глазищами. — И за этого хорошего человека я выхожу замуж, родная.
Обе почему-то всплакнули, но продолжали качаться по инерции.
— Из поселка хорошист? — выпытывала Екатерина Исаевна, сразу сильно ослабев ногами и по опыту зная, что местные, коли не уезжают, выходят замуж за наездников или железнодорожников, — да будь все они, — машинально отметила врач, — счастливы и неодиноки.
— Мама, милая, — качнула Нина мать, — завтра все и узнаешь!
В ночь перед сватовством Екатерина Исаевна почти не спала. Женщине нужно было выкорчевать с корнем все скверные чувства к новому родному человеку, забирающему самое близкое и дорогое существо. Ей нужно было смириться со своим положением, как с другим — отнюдь не лучшим — возрастом, который наступал после выдачи дочери замуж. Это была внутренняя операция, которую каждый живущий рано или поздно не минует, и от чистоты и тщательности ее во многом зависела будущая общая судьба.
Пока Миронова терзалась, Нина, завернув гибкое тело в покрывало, безмятежно отсыпалась. Молодость не умеет и, верно, не должна озираться каждый миг и щедро сочувственно оглядываться на годы и заботы старших — лишь в меру. Так уж скроен человек мудрым общежитием и сохранен природой.
Екатерина Исаевна с утра начала, как всякая хозяйка, готовить парад угощений. Днем в сенях маленького, крепкого дома застучали молодые ноги, засмеялись чистые голоса. Потом вошли и сами молодые.
Свет померк в глазах Екатерины Исаевны, как жениха увидела. В комнату с Ниной вошел водитель, который оставил с усмешкой на зимней дороге умирающего мальчика и уставших женщин. У парня было ясное, неглупое широкое лицо с чрезвычайно шустрыми глазами, добрая подкупающая улыбка и мягкие шаги. Жених улыбался, глядя на Миронову и не узнавая в ней «тетку» на дороге. Свет, истекавший из этих дружелюбных доверчивых глаз, застил Екатерине Исаевне весь мир, как тогда, в метель, свет фар случайной той машины был ярче всех прожекторов морской береговой охраны, и сейчас она поначалу слова не могла выговорить. Молодые думали — от счастья.
— Что так, мама! — вскрикнула Нина, заглядывая Екатерине Исаевне в лицо и обнимая. — Отчего ты белая?
— Сейчас ты побелеешь, — с трудом отвечала Екатерина Исаевна и закончила без перехода: — Прочь отсюда!
В первую минуту Нина и ее жених не поняли, но оробели. Однако знакомый Мироновой по метели и мальчишеской смерти через некоторое время пришел в прежнее состояние и доверчиво ласкал врача взглядом. И Екатерине Исаевне стало душно, и невинный свет жениховских глаз гасил ее волю бесцеремонно и безжалостно, как давний свет рыскавших в чистом поле фар.
— Вон из дома! — повторила, холодея от гнева, Екатерина Исаевна, хотя сроду дома у себя никому не говорила злых слов. — Здесь не бывало подонков!
— Ты с ума сошла, мамочка! — грубо завизжала Нина, поникшая и обесцвеченная злобой. — Ты все перепутала! Николай работает в леспромхозе инженером!
— Простите, Катеринсеевна, — коряво, но совсем не растерянно выгнул фразу новоиспеченный жених и зять. — Такой этикет мне чрезвычайно не понятен — чем успел досадить?
Если и было в парне поначалу некоторое оробение, то быстро улетучилось, как и все показное при столкновении с жизнью. В его глазах, в каждой складке тугого лица, в каждой щедро распахнутой улыбке отчетливо проявилась наглость. Дочь, верно, любила его сильно, но Екатерине Исаевне парень казался просто уродом. Может быть, оттого, что для нее гармония мира и отдельного человека кончалась там, где человек не занимался делами того самого мира. Мироновой нелегко было остановиться на полпути. Гнев подхватил ее под руки и поволок вперед.
— Это нечеловек, который проехал мимо нас той страшной ночью, дорогая моя! — закричала наконец и Екатерина Исаевна, но крик-то успокоил ее настолько, насколько можно успокоиться от такого узнавания. — Лучше бы он сразу проехал мимо, и мы бы до сих пор думали, что не заметил в метели!
— Неправда, мама, лжешь! — повторила страшное слово Нина.
И Екатерина Исаевна догадалась: упади она сейчас под ноги молодым, наложи на себя руки, то и тогда дочь не поверит ей. Все было так неожиданно и впервые для дочери, так неузнанно и неприятно, что Нина могла отыскать тысячи причин материнского неприятия нового человека: в один момент у нее точно выработался на этот случай причинный иммунитет.
— Успокойся и молчи! — приказала Миронова дочери и не глядела уже на несвершившегося зятя. — Невиновен твой мастер. Не обязан он был подвозить кого бы то ни было. Нет такой строки в Конституции. Только я знаю лишь одну категорию людей без человеческих обязанностей — подлецов!