Такое вот свадебное приветствие случилось в доме, хотя никто больше Екатерины Исаевны не желал дочери счастья. Миронова поворотилась и ушла на кухню к пирогам и салатам. В комнате все заверещало-завертелось по новой программе. Истинно, любовь неистова, когда ищет выход.
— Во всяком случае вы могли бы выслушать меня, — мастер почти строевым шагом настиг Екатерину Исаевну. — А вы, мама, даже на такую малость не готовы.
— Тебе скоро будет стыдно! — монотонно кричала, как раскачивалась, Нина, и слышно было, что она собирает вещи.
Молодые покинули дом, на прощанье так затворив дверь, что на кухне у Екатерины Исаевны рухнула полка с горшками и кастрюлями.
Мать и дочь зажили недалеко друг от друга, но разными дворами и знакомыми, чего в конпоселке давно не случалось. Екатерина Исаевна переживала разлуку сильно и, может быть, помирилась бы с детьми, но все приподнимался в ее памяти тот, умирающий мальчик с холодных санок, все уговаривал, чтобы она не беспокоилась за него. Одна была отрада: люди доносили, что молодые живут дружно, — и то ладно для матери.
Летом в больнице перекрывали крышу. Пыли и ржавчины хватило и на всех врачей и медсестер. Екатерина Исаевна схватила охапку жестяных лохмотьев — мимо больничных ворот быстро прошла Нина. У Мироновой ноша выпала из рук — она заметила тот самый чемодан, с которым дочь ушла с любимым инженером.
— Долгожданная гостья! — весело крикнул с крыши заместитель главного врача. — Встречайте ее, Екатерина Исаевна, мы тут сами доломаем.
Екатерина Исаевна взошла на крыльцо и еще в сенях услыхала глухой плач. В комнате, прямо на полу, лежала Нина. Екатерина Исаевна бросилась поднимать дочь. Но та, повернув мокрое лицо к матери, перестала всхлипывать и отчетливо, как ударила со всего размаху, проговорила:
— Ты, мамочка, жизнь мою опрокинула! Из-за твоего эгоизма все беды!
— Что ты говоришь? — совсем тихо спросила Екатерина Исаевна. — Живите — я ведь не вмешиваюсь.
— Николай выгнал меня! — после напряженной паузы сообщила Нина. — Сказал, что я слишком порядочная для него, и своей порядочностью мы задавили семью в зародыше!
— Ничего, Нинуля, — Екатерина Исаевна опустилась на колени рядом с дочерью. — Все уладится, милая, со временем. А ты прости меня, если я виновата перед тобой.
— Прощения у него проси! — тонко и зло выкрикнула Нина. — Ты не передо мной — перед Николаем виновата, потому что не о счастье нашем, а о правде своей хлопотала.
У Екатерины Исаевны не было желания и духа доказывать что-то или не доказывать дочери. В тот миг сильнее всего была в ней потребность любить и жалеть. Она обняла дочь, точно хотела вернуть ее в то давнишнее состояние согласия и мира, но в глазах Нины таились пустота и отчуждение.
Нина медленно поднялась с пола. И тут Екатерина Исаевна явственно увидела то, о чем смутно догадывалась. Нина была на последних месяцах беременности.
Но там, где, казалось, собирается все отчаяние мира, по понятиям дочери, для Екатерины Исаевны начиналась надежда. Именно надежда и новые силы.
САД
В милом и доселе благополучном поселке Вязовке случилось чрезвычайное происшествие. Только-только высветило избы с росными крышами и окрестную летнюю благодать — из дремотного проулка выбежал с ружьем колхозный ветеран Семен Моисеевич Захаров. Быстро оглядевшись, старик бросился за агрономом Юрием Тушкины́м. Настигнув ничего не подозревающего полевода на крыльце правления, Захаров выстрелил дуплетом в его покорную спину.
Агроном упал, обливаясь по́том.
На звук стрельбы выбежали решительные люди. Кузнец Глодилин, племянник Захарова Митька и тракторист Иван Мог с налета «побратались» с дедом, завалили его в татарник и отобрали берданку.
— Казнить тебя мало, выползок среднерусский! — кричал взбешенный ветеран, ворочаясь в руках земляков.
Через расчетное время на детективной скорости примчала машина с группой захвата. Начальник милиции Щелкунчик, удивляясь живучести специалиста, первым делом осмотрел огнестрельную единицу. Оказалось, что Семен Моисеевич сжег холостые заряды — попугал Тушкина́. На всякий случай милиционеры забрали взволнованного Захарова и замкнули в изоляторе.
Тушкина́ тем временем конторские женщины отпаивали в столовой молоком. Однако не от любви и уважения — из прослоечной солидарности. Тушки́н плакал и часто икал.