— Террористический акт на ведущего земледела хозяйства — вещь глубокомысленная, выводящая на профилирующие инстанции, — как всегда, непонятно и мрачно предрек коваль, проводив машину общественного порядка. — Узаконят Семену лет пять!
— Откуда выучил уголовную книгу, дядя Валера? — сильно озлился Митька Захаров. — Некому Тушкину́ впаять лагерного срока за несоответствие должности и вражеские распоряжения!
— Парень, видать, не любит земельку, а нынче вовсе к ней обезразличел, — подтвердил трудноразговорчивый тракторист Мог. — Как-то по весне застукал агронома в кустах с биноклем. По грязи ходить неохота — так он вспашку издали выценивал… наблюдатель.
— Про какие приказы тут заговорили? — вдруг ожил председатель правления Портнягин, до того безучастно взиравший на нерядовое сельское событие. — На этих землях распоряжается правление колхоза, ну, и я — покудова не высвободили.
— Тушки́н подбил механизаторов ПМК сад прикончить, — нехотя выдал Митька Захаров, посверкивая черными, непримиримыми глазищами.
— Не желаешь лишнего гнета — отдай сад в аренду кому или школе! — вдруг злобно распорядился Иван Мог. — На кой хрен губить добро? Не нами высажено и пощажено плодовое осмысление земли, сплошь каменистой.
— Ты, Ваня, не подкалывай народ зазря до выяснения! — предупредил строго председатель, бывший всегда в неведении о новостях. — Без тебя, милок, хватает советчиков и паникеров!
«Старик Захаров вечно что-нибудь да примножит к скучной истории села, — завспоминал кузнец Глодилин, следуя к уважаемой в народе кузне. — С виду мужик очень даже рядовой, обстиранный, как и все, нуждами и хлопотами сельского существования. Однако присутствует в нем какое-то душевное зарево. Жалости больше, чем другим, или неравнодушия отпущено бдительной природой? Вот, к примеру, с той известной в округе городской свалки кто только не кормился из деревенских. Промышленные отвалы тянутся на километры — ехай один или общей фамилией, выхватывай из отбросов полезные вещи. И тащат по избам листовую жесть, алюминиевые уголки, обрезь полированную, бронзовые втулки, облицовочную плитку и кафель, реле и магнитные пускатели, стальные бочки, подшипники, резиновые шланги и прокладки, войлок, стекло… Некоторые земляки на отвалах состояние нажили. А как хозяину не поживиться, если рыскать даже не надо по кучам — все расфасовано по номенклатуре. Семен Захаров сколько раз катал на мотоцикле мимо того участка — ни разу не завернул туда, не полюбопытствовал дармовщиной. Брезговал, видать. Уж на что я чистоплотен в расчетах с людьми и государством, а, грешен, гонял на свалку во время уборочной. То железяка нужная отпадет от комбайна, то резина лопнет. Выковыривал, конечно, дефицитное из отвалов, ладил детальки — убегали в поля тракторы и комбайны. Семен же даже ради общего хлеба не зарился на сучий тот промысел.
Правда, довелось и Захарову дарами городской свалки осчастливиться. Раз пылил на «Урале» мимо того погоста ненужных вещей. И будто бы услыхал стоны. Конечно, не поверили мужики, что ухватил ухом живое за ревом движка, но недоверие открылось позднее. А тогда Семен бросил мотоцикл и зашарил по горам, пока не наткнулся на то место. А в том месте помирала лошадь, заваленная машиной отработанной земли. Конь, верно, безнадежно заболел где-нибудь в горзеленхозовских денниках — ну и освободились от него дешево и не хлопотно, скинув на свалку. Захаров достал саперную лопату и облегчил живое. До утра так провозюкался — поднимал коня на ноги, поил, хлеб городской весь скормил. Когда конь окреп, старик привязал его к коляске и на малых скоростях доставил на подворье. На что не жилец казалась лошадка — вы́ходил ее Семен Моисеевич. Через полгода у коня шерстка засверкала, шаг запружинил. Потом хозяин отдал его на колхозную конюшню — учредили школьников катать и прививать им потерянное где-то на путях к всеобщему гуманизму уважение к живому существу.
Мужики, понятное дело, Семена до сих пор цепляют в перекурах — не по злобе́, конечно. Один селянин упрашивает Захарова съездить еще раз на свалку и корову ему приглядеть с большим выменем, другому понадобилась вдруг к ночи овечка или коза — все липнут к старику».
Глодилин аккуратно закончил с домыслами и воспоминаниями, пошуровал в тлеющих углях и выхватил клещами белую, согласную на любую форму заготовку.
— Сплелось в мужике разное, — разъяснил он сосредоточенному перед делом молоту. — Не чуждое, ясно, организму, да много выше обычного предела — хотя предел каждый сам себе составляет. Однако таких, как Семен, не надо пока еще по деревне с огнем искать — и то добро.