В середке дня об инциденте заговорило все село. В ранее забытый сад зачастили любопытные и соболезнователи, ахали и возмущались.
Мелиораторы тем часом зашли в кузню за оставленной на ремонт тягой. Глодилин хмуро кивнул в ответ на бодрое приветствие и посоветовал ремонтерам отрыть котлован поглубже и провалиться в него на несколько лет.
— Эх, вы, се́редь неучтенная, как нацелились на разбой земли? — облегчался коваль в ругани, и глаза его на сером, точно шлифованном, лице застыли тяжело и недоуменно. — Селу нашему почти четыре века, семь больших войн и тридцать голодовок — так вы его тоже подрядитесь за рубли снести вместе с народом и живностью?
— По глу́пи ввязались — агроном затеял все! — в сердцах отвечал заклеванный зеленоглазый бригадир. — Полевод-то все на перспективу нажимал.
— У себя дома, поди, палкой готов память отцову охранять от корысти, — коваль подошел к бригадиру, и тень от жесткого черного фартука притушила свет в кузне. — Такого мужика из-за вас к тюрьме поворачивают!
Зеленоглазый бросил поковку и вышел, уводя прочь сомнительную бригаду.
Пока кузнец Глодилин мял на наковальне ось, Семен Моисеевич Захаров, волнуясь и изумленно щурясь, повествовал милиционеру Щелкунчику и следователю Рангелову о событиях, послуживших началу душевного взрыва. История была обычная и потому, считал начальник милиции, печальная вдвойне. Много в ней обнаружилось непонятного и даже загадочного для него, два десятилетия живущего на сельской территории.
А история такая. На берегу реки Вязовой рос на двадцати гектарах заслуженный яблоневый сад. В начале прошлого века заложили его в имении Строгановых. Лесоводы постарались на славу. На мелкокаменистых сиротских землях под частыми северными ветрами занялся наконец пышный сад, где цвели яблони и груши, слива и вишня, кусты смородины и тесной цветами сирени.
Последние десятилетия садом занимались Захаровы, обезопасив его с четырех сторон двойными рядами пирамидальных тополей и берез. Яблоневый сад оставался почти единственным и как бы уже древним уральским чудом, поглазеть на которое прибывали издалека.
Полтора века словно не задевали его арктические морозы, по-домашнему легко скользя камскими льдами к центру России, не поражали недуги и червь витиеватый. Выстоял сад и в периоды коренных ломок и реконструкций, хотя защититься тут было сложнее, по мнению крестьянина, чем от порчи.
Беда высунулась, откуда селяне не ожидали. Она явилась в лукавом образе покровителя и защитника земли и растительности Юрия Юрьевича Тушкина́. Желчным его трудно было, конечно, назвать — из-за розового окраса кожного покрова и неспешного удовлетворительного проживания в Вязовке. Однако колхозные угодья вызывали в нем заметное раздражение по причине нужды в ежегодном устроении — горбиться специалисту никак не хотелось.
Тушки́н, как он сам высказывался, «ничего, образно говоря», не таил против фруктово-ягодных плантаций, пусть даже дошедших из самодержавной эпохи, но, добавлял, «для поддержания посадок в плодоносящем состоянии, образно говоря, одного энтузиазма мало». Требовалась бригада садоводов, а в штате животноводческого колхоза она не предусматривалась. Председатель Портнягин — брюнет в широких костюмах и с плотными, как у ракообразных, глазами — иногда между основными заботами уговаривал в присутственных местах отнестись к уникальному саду более материально темпераментно, чем, положим, пекся о том горнозаводской начальник и его управляющие. Постепенно, везде встречая только сочувствие и горячее понимание — категории, относящиеся скорее к сфере духовной, брюнет выветрил желание убиваться зря. В те времена еще сильно заботился о саде старик-агроном с мичуринцами. Захаровы тогда же, намного опередив в тамошних местах зарождение коллективного подряда, выдумали семейное звено, назначив себя садоводами и караульными.
Садовое благополучие лопнуло с появлением Тушкина́. Специалист выслал сначала самодеятельное звено на гречишные поля — медоносную культуру включили в хлебный план колхоза, потому что в области развернулась кампания за реставрацию гречневой каши. В сад теперь выводили, под присмотром, провинившихся или похмельных скотоводов или механизаторов.
Трех лет не прошло — цветущий уголок хозяйских угодий обесплодел и завшивел. Навалились на него бескормица, морозы, тля с веселой гусеницей. На сходах Тушки́н убеждал однодворцев, что для них от садов одно разорение.