— За яблоки, пусть даже райские, наверху, образно говоря, не поворошат лишний раз в кресле, — вещал агроном в душевных собеседованиях с председателем. — Резко спросят за колос.
— Провались оно в скважину! — согласился как-то Портнягин. — Верно. За сады-огороды мне до сей поры вины не нагружали, а за молоко и зерно вылущивали догола и болезненно.
В конце концов сад поредел и насквозь просвечивал даже в ведомственные сроки цветения. К венцу августа в жадные травы нехотя падали спелые яблоки и долго гнили, распространяя неведомый ранее в деревне запах ненужного плода. По осени в аллеи сада врывались на механизмах хваткие чужие люди, сгребали, распаляясь от дарового взятка, яблоки в мешки невероятно большого объема, а потом сбывали их на скудном северном рынке по хорошей цене.
В канун того самого события агроном Тушки́н появился в саду с зеленоглазым, как Софи Лорен, бригадиром механизаторов из путевой колонны. Мужики сначала зигзагами, как лунатики, побродили по тенистым аллеям сада, полюбовались гражданским подвигом предков. Когда фаза очарования прошла, на лице специалиста вновь живо показалось выражение тоски.
— Много мотаюсь, а редко приходится видеть такую красоту! — от всего сердца похвалил механизатор и погладил тоненький ствол яблоньки. — Заполучить такой садик при отчем доме — и никаких забот в жизни.
— Напротив, образно говоря, здесь и начнутся настоящие, а не выдуманные нормировщиком трудности, — сурово свел его с действительностью Тушки́н. — Сдвинете за неделю этот деревомассив в низину? Заплатим бригаде — скоро и необидно.
— Шутишь, мастер? — бригадир поглядел на агронома с новым интересом. — Голимые ж деньги в болотину ахнут!
— Какие тут забавы к концу рабочего дня? — недовольно отозвался Тушки́н и зевнул. — Ближе к вечеру гоните технику — и вперед. Нам эти двадцать гектаров отличной земли под клевера нужны — осваивайте территорию.
Но зеленоглазый механик, дергая «молнию» комбинезона, все еще озадаченно смотрел на агронома, ожидая разъясняющего ситуацию смеха.
— Про такие обороты только в кино видел, — сознался наконец бульдозерист, к которому вернулись обычная бойкость и безразличие к чужим делам, выработанные подчиненностью общественного положения. — Считай, мастер, что уговорил, хотя шедевр этот жаль.
— Сейчас важнее польза, а не виды красивые, — не согласился Тушки́н. — Добрая земля лежит рядом с фермой, а в кормушки с нее не откладывается. Вас, мелиораторов, к тому же не дождешься, чтоб почвы подправили в сроки.
— Нам как прикажут, — бурно вступился за отрасль зеленоглазый бригадир. — Всё инженеры путают…
Семен Захаров очнулся ото сна в первом часу. Показалось, что в село нагрянула танковая колонна. Дудело и лязгало со стороны сада. В натужный рев тяжелых машин время от времени вплетался совсем не железный звук. Кто-то большой и беззащитный, живущий в саду, вдруг оступался и, надсадно выдохнув, заваливался набок.
У Семена Моисеевича от предчувствия беды ослабли руки. Кое-как полуодевшись, он выскочил на крыльцо. Предчувствие не обмануло. В яблоневой чаще светились фары. Несколько медленных машин двигались рывками, цепью по обжитой земле. Захаров поспешил на варварское движение, как бабочка на огонь, не замечая, что уж очень непродуманно по возрасту заколотилось сердце и пришло давнишнее, молодое-молодое желание бить кого-то за правду. Он уже ясно различал атакующие машины и стальные грубые ножи, оскопляющие землю, но все существо его сопротивлялось и не верило в разор.
Семен Захаров возник в густом свете фар передней машины, точно привидение, и, вдобавок к шабашу, в одном ботинке. Кто-то в кабине правил, не сбавляя скорости, на эту жалкую фигуру — оглушая воем железа, ослепляя прожекторами и горячим воздухом сталкивая с пути тяжелого танка. Было такое, вспомнилось Захарову, и эта поддержка памятного опыта укрепила его. Другое многое за сорок лет забылось, а вот как такой же темной, под Лугой, ночью чужие белобрысые парни пытались сломать его танками — это не смогло выбраться из тела. Захаров перевел дыхание и зашагал встречу бульдозеру.
Водитель выключил двигатель за несколько секунд до столкновения. Машина тупо встала, обдав местность нечистым запахом горелой солярки.
— Смерти ищешь, лешак? — заорал бульдозерист, выглядывая из кабины. — Подавлю вместе с обувкой!
Захаров легко взобрался на гусеницу, выдернул мужика из будки, и оба, точно птенцы из гнезда, свалились в травы.
— Не сметь! — говорил старик хриплые слова и рвал парня за ворот куртки. — Не тобою сажено, курва!