— Дедушка, проспись! — отбивался тот, слегка потрясенный явлением старика и внезапным развитием событий. — Пусти, говорю, спецодежду!
Точно по команде сверху вмиг заглохли и остановились другие бульдозеры. Они дышали теплом, как хлебные печи, и свет добрых фар освещал ночную картину.
— Кто вам позволил яблоньки вырезать? — тихо и натужно спросил у людей старик. — Гуртом пойдете под суд, душегубы!
— Кончай базар, товарищ ветеран! — подошел к нему улыбчивый бригадир. — Сдельщину народу срываешь…
Семен Моисеевич вскинул руку и опять-таки внезапно для самого себя сшиб парня в свежую промятину. На него навалились мелиораторы, удерживая от буйства.
— Счумел, тятя, к полуночи? — зеленоглазый бригадир вскочил, оттирая грязь с лица. — Ты чего позволяешь?
— Кто вам сад позволил давить, не́люди? — еще раз и трудно выстроил речь Захаров. — Дома-то, поди, у вас на все село одна рябина зеленеет, которую нечаянно на субботнике посадили, кочевники вы паскудные! Маяться и скрючиваться вам в одиночку на старости — за сад этот, миром ро́жденный и выхоженный!
— Говорю — агроном попросил об одолжении от имени правления, от всех вас, значит, — объяснил бригадир, которому стало неловко перед стариком, но не так, как давеча перед агрономом. — С чего полезли бы? Обещал начальник заплатить за сверхурочную двойной расценкой. А кто вперед — того и перед!
— Вертайтесь прочь! — Захаров вдруг пропал со свету на несколько секунд, а потом вновь вывернул с канистрой и спичками. — Богом прошу, ребята, ехайте, пока не взорвал механизмы вместе с вами! Мне по старости скидку дадут судьи, за победу над ненавистным врагом!
Семен Моисеевич цокнул спичкой о коробок и поднес к канистре.
— Не балуй, дед! — хором закричали механизаторы, отпрянув к машинам. — Взлетишь и сгинешь! Старуху пожалей!
— По машинам, мужики! — зеленоглазый вспрыгнул на бульдозер. — Айда в гараж, завтра расхлебаемся!
Но в интонации бригадира уже не чувствовалось дневной беззаботности, отличающей людей в далекой стороне и чужих делах. Коллектив чутко уловил изменения и молча повиновался. Решительность и личная злоба старика, его петушиный наскок на целый коллектив заронили сильное сомнение у бригадира в правоте и даже квалификации полевода Тушкина́. Резче привычного дергая рычаги, зеленоглазый с неприязнью и не по моральному кодексу, а напротив, нецензурно подумал о всех специалистах хозяйства и стал круто выстраивать будущую речь с совратившим его земледелом. Душевное отчуждение мигом увеличилось в размерах, когда память услужливо подбросила счет потерянным деньгам и времени.
Полутанковая колонна, посверкивая огоньками на крутых виражах, пропала наконец с глаз. Захаров опомнился, с недоумением поглядел на канистру и бросил ее. Однако тотчас нашарил в травах и снес в сарайку.
В сумерках трудно было оценить разгром, но старик радовался, что поспел не к концу, хотя добрая часть сада выкорчевана и подвинута к болотине. И Семен Моисеевич знал точно, что громоздкими тупыми ножами, а главное, неумной азиатской и ленивой властью одного человека смят, оплеван и задвинут в небытие тяжелый, полезный, неспокойный труд сотен людей, взрастивших сад и оставивших его на всех будущих людей.
«За чьи грехи — наказание такими гадами? — с прозрачной, созревшей ненавистью к агроному допрашивал неизвестно кого намертво уставший телом Семен Захаров. — Не дано было дотянуться до землепашца — разведись со званием. Догадался когда, что не любишь землю, — беги от нее не мешкая, куда глаза глядят! Нет, медлит, паразит. Уселся на высокий стул и перекраивает норов земли во вред людям и земле. А оклады вражине каждые пять лет повышают — значит, засидится на коллективной работе. Нет, сволочь наземная, не допущу тебя до незаслуженной пенсии в Вязовке. Ведь те убитые яблоньки мы принесли сюда синими прутиками и приучили к скалам здешним на пользу и умиление народу. Не дотянуть, землеройка злобная, в хозяйстве тебе до персональной пенсии!».
Семен Захаров обнял руками большую, гладкую, как витамин, голову и грузно осел в свежий валок сена, потревожив мелкую, недовольно загудевшую тварь. В вывороченных корнях и в ямах курился сырой туман, как пар над освежеванной тушей крупного животного. Но в небе немного посветлело и полегчало. Старик по нервной, нажитой борьбой за существование слабости легко, по-птичьи заплакал — словно и его сейчас незаслуженно и походя обидели и строго указали на неопределенность его бытия.
Семен Моисеевич Захаров почувствовал тогда крепкую к себе, не подлежащую обжалованию в верхних инстанциях несправедливость. И эта обида подняла его, повела за собой, указав предел мысли.