Вязовка только-только просыпалась, когда попившего какао со сливками агронома Тушкина́ застукал на крыльце бывший садовод Семен Захаров и покарал, как смог.
Вязовка напряглась в ожидании, пока Захаров делал показания представителям МВД страны, правда, отчитывался за свои действия без упоминания собственных волнений, слез и общеупотребляемых, но не принятых в миру слов.
— Знаешь чего, Семен Моисеевич, — выслушав рассказ, сурово приказал капитан Щелкунчик. — Правь домой без подписки о невыезде, потому как выезжать не надумаешь. Понадобишься — вызовем.
— Старый гриб! — определил следователь Рангелов, новый в районе человек с всасывающими мир и искажающими его перспективу глазами. — Отпускать бы не рискнул. Живет человек сто лет, а все у него либо белое, либо черное, — и рубит с плеча. Никаких полутонов, моховик, не признаёт.
— Правильно делает, — не согласился с бывшим сокурсником Щелкунчик, глядя через окно на сутулую спину и потерявшийся в штанах зад старика. — У чистой совести, прости за пропись, полутонов нет. Сколько лет на кривых половинках совести жили — не получалось по-доброму.
Захаров добрался домой к вечеру и, чтобы не дергали сердобольные земляки, проник на двор огородами.
— Ушел от аспидов? — испуганно-радостно ахнула старуха, открывая дверь. — Уж я хлебного навертела в узлы, думала нести передачу. Осилил-то как неволю?
— Отстреливаясь да по крышам! — напугал старуху Семен Моисеевич. — Горячее было дельце. Заночую я в баньке, а ты посторожи сон да, гляди, не сомлей — а то тепленького накроют…
БИЛЕТ С ПЛАЦКАРТОЙ
На станцию поезд прибывал рано. Тем, кто брал билет заранее, — мягких и купейных мест не хватало, давали с плацкартой, — тем надо было добираться до вокзала пешком либо ночевать в зале ожидания.
Жанна Матфеевна Поковкина рано утром тащила чемодан по сырым декабрьским улицам, проклиная судьбу. Городок еще спал, только самые бодрые жители занимались аэробикой, модной тогда в отдаленных селениях, и таращились на пешеходов.
Рядом с Поковкиной остановилась машина. Коренастый хмурый мужчина в пуховой кепке вышел из нее и предложил помощь. Женщина согласилась — разумеется, с дозволенной радостью.
— Владимир Мухаммедович Гурин! — втискивая чемодан в багажник и отстраняя водителя, назвался мужчина.
— Как мило с вашей стороны! — с чувством поблагодарила Поковкина, лицо ее, недавно ожесточенное, превратилось в обычное — приятное.
На перроне стыли в ожидании несколько фигур. Подняв воротник пальто и приняв уральскую зимнюю стойку, Гурин от нечего делать принялся разглядывать попутчиков. «Эта Жанна, как она представилась, верно, одинокая — потому и сохранилась хорошо. В наши дни хорошая сохранность — одна из добродетелей женщины. Лет ей около пятидесяти, но при удобном случае — и бог ей встречу! — будет биться за тридцать с небольшим. Манеры у женщины безукоризненные, а потому вызывают сомнение в естественности и подлинности. Горда, по всему видать, самостоятельна. Возглавляет небольшое культурное учреждение, которых в городке пропасть. В квартире полно кошек и собак. Чужого человека в беде не пожалеет просто так, по сердцу, что ли, а для пуделя суфле из бананов приготовит».
— Простите, хороший мой, — задышала близко Жанна Матфеевна. — Кажется, запаздывает скорый?
— Если такое случится, — Гурин вежливо склонил голову, — нам рявкнут по всем динамикам.
«А вот та брюнетка скорее всего — учительница, — складывалось у Гурина мнение вслед за впечатлением, — Сколько в ней темперамента! Как неожиданно она смеется, взмахивает руками, пританцовывает! Верно, и решения принимает смелые, по настроению, — никакой зависимости от мелочного мира…»
— Вдруг у железнодорожников связь неисправна? — ужаснулась догадке Поковкина, прерывая Гурина.
Потом Жанна Матфеевна заворковала, что Москва — откуда и ждали поезд — самый красивый город, но что она никогда не опустилась бы до того, чтобы простаивать в очередях за сапогами или билетами на модный спектакль, что столица полна болезненного гула и что нервы сохраняются лишь в тихих провинциальных очагах.
«Бедное старое дитя, — отчего-то с внезапной жалостью к жизни, к этой женщине подумал Гурин. — Как желалось ей в юности в ту самую гудящую Москву и в ее очереди — не довелось».
Темнота не рассеивалась, сгущалась близ неохотных ореолов светильников. Гурин вздохнул — самая пора крепкого душистого чая. Но не судьба: погнали за лошадьми для будущего аукциона, а в том районе и карантин еще не снят.