По причине внезапной остановки людей со скорого настигла тихая паника, но день разгулялся солнечный, искристый на снегу, и снова всеми овладело беззаботное настроение, даже путейцев не хаяли.
— Сто лет езживал — такого судьба не вбрасывала! — со слезами на глазах искал сострадания проводник. — Зачем мне это представление?
— Обманул, сволочь! — в сердцах пожаловался подбежавшему Гурину молчаливый мужик, истоптавший снег близ железной бочки. — Мне показалось издали, что тут тело лежит.
— Вижу, вон скачет! — проворный Иван уже оседлал высокую насыпь и махал оттуда. — В машину лезет. Стой! Стрелять будем!
Пассажиры плацкартного вскарабкались на крутое полотно двухпутки. Близ железной дороги тянулся зимник, и грузовик на хорошей скорости шел к станции, увозя беглеца.
— Майор вневедомственной охраны Селков! — раскрылся подоспевшему бригадиру поезда молчаливый мужчина. — Отправляйте поезд, чтобы ЧП никакого не вышло, а я останусь тут до выяснения. Дайте знать со следующей станции на эту, что осталось из вещей и документов сбежавшего.
— Постараюсь исполнить, товарищ майор! — козырнул бригадир. — Составим крошечный протокол о задержке и отчалим!
— …Совсем закоченела на ветру! — пожаловалась толстая старуха, освобождаясь от платков в станционном буфете. — Сил моих больше нет! Неужто мало этих… тренировок?
— Правда, Катерина Венедиктовна, блажит режиссер! — согласилась высокая старуха, тоже разоблачаясь до короткой рысьей шубки. — И надо-то снять малюсенький эпизод у поезда, а мы уже, кажется, все поезда западного направления перевстречали — я уж не знаю, что говорить и откуда слов набрать. Скорее бы чаю несли к этому роскошному арбузу.
К ним бежал со всех ног администратор фильма с синими руками и лицом, будто ему гормонов недовложили в свое время.
— Съемки ровно в два! — облегченно сообщил он, видимо, тоже истосковался на станции.
— …Нельзя, гражданин! — оттеснял несколько позднее от дверей ресторана взволнованного бледного человека закаленный швейцар. — Закрыто на спецобслуживание. Как, по-твоему, могут актеры горячего поесть или нет? Да не нажимай, вражина!
Родин оттолкнул стража и вбежал в зал.
КОНЕЦ ОТПУСКА
«Встань свободнее, слегка покачивай бедрами. Полная апатия и безволие. Подчинись покою. Да не то! Давай сначала…»
Молодая женщина медленно выпрямилась, ворочая белками глаз. Вся она, от лица до платья массового пошива и китайских резиновых тапочек, выглядела рыхлой, оторванной от земных соков. Выдержав паузу, резкий голос монотонно повторил:
«Встань раскованнее. Сломайся, прими стойку павиана, руки слабо раскачиваются. Покой и оцепенение. Ты автомат из белково-пластиковой ткани, у тебя цефалоподобное восприятие мира. Та реагируешь на мою интонацию? Значит, живешь и протестуешь. Полное безразличие, забудь себя».
Женщина забылась в раздавленной позе. Пористая ее кожа помертвела и отвисла, глаза остановились невидяще и покорно, только руки слабо шевелились, подчиняясь гравитации.
Маятник Фуко в соборе медленно менял направление. Бывшие святые безучастно взирали с клейм на публику. На одной из фресок два рогатых шерстистых парня волокли к красному раскаленному чану бедолагу, видимо, из императорских функционеров — мытаря какого-то. Толпа завороженно провожала взглядом стальной шар на цепи, закрепленный в центре купола. И все исчезло. «Где женщина?» — крикнул Калитин. Эхо гулко прокатилось под сводами.
С минуту Калитин лежал неподвижно. Тело, скованное наговорами механического распорядителя, с трудом привыкало к свободе.
«Кошмар, точно из белой горячки, — внезапно понял Калитин. — А ведь не женщина та, а я столько лет служил автоматом для исполнения окриков. И бред этот слишком знакомый».
«Нет, — вяло запротестовал защитник. — Все уже далеко позади. Мы бросили пить до того, как пригрозили вшить эсперал в тело».
«Не стоит лгать!. — отчетливо выговаривал внутренний обличитель, совесть, верно. — Нынешние кошмары, страхи, покорность — нормальная цена за твои веселые запойные недели. И в душе тесно, куда ни повернись — тоска».
«И это первый день отдыха? — негодовал защитник. — Сколько можно укорять, обличать, казниться?»
Тут после стука влезла в номер горничная, швабра торчала у нее над головой, точно антенна.
— Сынок, шел бы проветриться в такую жару, — говорила она, быстро приводя в порядок комнату. — Тут такие леса и реки вокруг.