Официантка с подсчитывающей улыбкой на хорошо сохранившемся фиолетовом лице удалилась. Девушка выглядела лучше, стащила с лица косметику, покуда он отсутствовал. Прораб хотел просто поесть, помолчать, но девушка сказала:
— Расскажите о себе. Какой-то вы странный.
— Ну нет, — отказался Калитин строго. — Сначала вы, но коротко, как в рекламном ролике, сообщите о себе.
— Учусь в сельскохозяйственном техникуме. На агронома, — дружелюбна выложила девушка. — Вчера был последний экзамен. Скоро получим диплом и разъедемся. Мы тут с девчонками снимали комнату. Все-таки вы странный, — она внимательно поглядела на Калитина. — Совсем не слушаете меня и озираетесь, точно погонял боитесь!
Такое, видимо, она видела в фильмах, на которые бегала украдкой. Положила липкую от сока ладонь на руку Калитина, участливо уставилась в глаза. Хотя, может быть, ее маломилосердное по молодости сердце что-то начинало подсказывать, но эта грязная сладкая ладошка!
— Или маленькой считаете? — Он слабо проявлял вопрос, от духоты вновь настигал приступ, и Дмитрий боялся потерять сознание. — Напрасно. Мне почти двадцать лет. И кое в чем разбираюсь. Что вас волнует, Дима?
«Тебе придется переваривать ответ лет двадцать», — подумалось ему.
— Только никому! — тревожно прошептал Калитин. — Меня угнетает, раздирает на части то, что я — планктон! Безобразно множественный, неразличимый в суете и примитивный!
— Нет, вы не сумасшедший! — девушка все-таки отодвинулась на безопасное расстояние. — Разыгрываете?
— Верно, маленькая, — согласился Калитин. — Не сумасшедший. И не буду им. Я планктон, частица, блуждающая в поисках того, кто меня заглотит! Мне трудно дышать, жить! Невыносимо сознавать, что ты планктон, и быть им! Ты знаешь, что одно время я ужасно пил из-за этого открытия! Пошли отсюда!
В городском парке пахло горькой распухшей корой и горьким цветом, а деревянные карусельные лошадки поскрипывали тонкими ножками в ожидании седоков. Калитин был в отчаянии — все начиналось, вернее, кончалось сначала и рушилось. Тайком от спутницы, точно толкала его неведомая, грубая, беспощадная сила, забежал-таки в буфет. А ведь давал клятву. Марочница поняла — у нее на таких наметано око, отмерила. И с прорабом произошла метаморфоза, не Овидиева, конечно: приступ исчез, глаза провалились, зрачки заблистали. Сказать по правде, люди и отвернулись от парня из-за таких, участившихся в последние годы превращений.
Но с чего-то все начиналось? Случай заурядный, никого еще не подводивший. Калитин возжелал личного счастья и женился по большой любви. Года три он не вылезал из рабочих сапог, возводил молочные комплексы и свинарники-автоматы в сельской местности. Ездить было далеко, и дома прораб ночевал нечасто. Но вид праздной подруги, которую все чаще заставал с приятелями, начинал раздражать, и поесть никогда не было приготовлено к возвращению. Точно она перестала быть ему жена и хозяйка, а превратилась в вечный подарок или в метрдотеля салона. Как-то Калитин, чувствуя прилив нежности к жене, предложил ездить с ним. Жанна внезапно так огорчилась и вспылила, что тут же умчалась к маме. Калитин поспал в холодной постели, утром выпил, как змея, холодные яйца на завтрак. Опыта сожительства у него не было, и он не знал, что делать.
— Ты мне испортил жизнь! — облегчила еще через один год начало душевного разговора супруга, накручивая железные бигуди.
— Вряд ли, — отказался Калитин. — Нельзя испортить того, чего не было.
Семейная жизнь, как он понял, есть нечаянное, но равномерное разрушение блестящих картонных видов юности, о которых позднее большинство людей вспоминает с грустной легкой улыбкой.
— Земулина Нонка в роскоши купается! — высказала заветное жена. — Муж — тля арамильская, а шесть-семь сотен домой тащит каждый месяц. Не пропадает за две сотни, как ты, полугодиями.
История человеческой глупости имеет конец, хотя бы по старости человечества, женской же — бесконечна.
— Как у Земулина, не получится: подворовывает и ловчит, — сознался Калитин. — Я лучше в петлю залезу, чем стану воровать.
— Только обещаешь, — равнодушно ответила супруга.
Калитин знал, что она не шутила.
Цепкий чертополох бывших семейных обид нагло привязывался в этом, совершенно чужом городе. «Каких только оттенков ненависти я не насмотрелся, — думалось прорабу. — И неужели все это могла выдавать слабая женщина?» И самое страшное — теперь он знал: не ведал про оттенки-то.