Я слонялся, оценивая фотографии, как вдруг за тайной дверью, где вершилось обручение, послышался хохот. Солировал смех гортанный, с акцентом, ему вторил — нежный, полуфрикативный, южненький, значит, а потом шел хор свидетелей и родителей.
Я сунул голову в проем, сгорая от любознательности.
Загсовская женщина, вся красная, глядела на молодоженов с плачущим выражением улыбчивого лица.
— Давайте еще разок попытаем! — уговаривал Хрущ растерянного администратора. — Второй раз — завсегда легче.
— Зинаида Петровна Хрущ и Шахсаид-Мустафа-оглы-Джафар-Фархад-оглу-Вагиф Курултаевич-Бюль-бюль-оглу-Яша-Саламатович… Нет, — остановилась администратор. — У меня рябит в глазах.
— Ладно, — согласился отец Хрущ. — На сегодня хватит. Думаю, что не длинное имя красит человека.
— Правильно, ата, — поддержал зять шустро. — Саг олсун человек и наши родители!
Делаю второе лирическое отступление. Начну с предупреждения: никогда не пейте, товарищи, особенно на свадьбах! Обряд этот должен быть чрезвычайно, невообразимо трезвым, и не только для молодоженов — для всех гостей. Иначе — беда.
Бригада не удержалась. Вернее, кроме нас, некому было прикончить запас хмельного. Да свадьба получилась азиатская почти. Хрущ с горя решил закатить такой пир, какой в том поселке и не снился. А азиатской свадьба была не потому, что мусульмане как бы собрались. Дом Хруща возвышался всего в ста метрах от границы «Европа — Азия» — вот откуда пароль праздника: на восточной, значит, стороне.
Когда зарегистрировались, на двух машинах назад в деревню погнали, будто бы щи суточные прокиснут и зелье выдохнется. И началось главное, а главное то, что из двадцати приглашенных не пил никто, кроме упомянутого коллектива. Толпа юных апшеронцев, рабочих и служащих из нашего города, по маленькой рюмочке пригубила только из уважения к возрасту, но не к старшим, которые производят и понужают вино. От Зинкиной стороны выступали две славные девчушки, отродясь не нюхавшие спиртного, а главное — не желающие гадость эту глотать. Так мы против воли и стали жертвой бабкиного винного террора: бабуля давно изготовила много вкусных вещей и громадную емкость первача. С первача-то и поплыли в загадочное и бессознательное.
Свадьба пела и плясала несколько часов в трех крохотных комнатах и кухне. Хрущ в обнимку с приворотным глечиком колобродил промеж членов буровой установки. Молчаливый Стуков, Энвар да я с трудом ворочали языком, хотя приняли мы на каждого до смешного ничтожно, тем более что каждый из нас весил более ста килограммов. Мы, верно, опьянели, как говаривали в старину, когда вина не пили, а царская водка тиражировалась крепостью в восемнадцать градусов,— зашатались от счастья за новоженов, за новую ячейку государства и за Петра Хруща, который наутро поинтересовался погодой не только на Урале, Украине, но и в прикаспийской республике.
И вот с нами тут грех случился. Стыдно рассказывать, а надо.
Хрущевская бабка, она же теща, была чрезвычайно экономной. Бутыль-то гадости она выгнала заранее, но, не зная, сколько нагрянет питу́хов и каких, бухнула в емкость горсть табаку для крепости, вернее, дурости, или птичьего помета, чтобы с ног гостей посшибало от малой дозы. Мы, разумеется, про помет не догадывались — как-никак семья интеллигентная свадьбу затеяла, да и мы самую что ни на есть малость гадости той отдегустировали.
Началось. Сначала Энвар разговорил Стукова, потом впал в стойкое забытье и перестал кушать козье мясо, которое еще греки эсхиловские нахваливали. Потом, когда молодежь зарядила народные джазовые пляски, Энвар пришел в себя и неожиданно попросил слова. Нам позднее объяснили, что то было его сорок четвертое выступление, — кто бы мог подумать про этого скромницу! — на всю оставшуюся жизнь натешился. Так вот, Энвар вскочил, выкатил коричневые глаза и закричал:
— Замолчать, дорогие гости и хозяева! Тост хочу произнести! — Он с трудом оторвал от стола наперсток с мутной коричневой жидкостью, которую впервые пил с экономном доме Хруща, и начал длинно и от всего сердца плести: — В этом конверте — молодым подарок, на обзаведение. Шахсаид — кавказец, поймет меня правильно. Молодым, хотя они меньше всех хотят получать, надо больше всего, ибо и нет ничего у них, кроме любви и временного согласия. Это в старости мы желаем взять все или как можно больше, хотя, по правде сказать, ничего тогда не надо — только здоровье и душевный покой требуется.