«У кого-то не должно, у тебя обязано? — хотел напомнить Климов сгоряча, да не решился. — Вот оно право свободной любви: немилосердное распределительное свинство, и только. Но винить тут, кроме самих людей, некого, и кто бы снял с нас хоть часть вины».
Климов назло себе и опекунше догнал немую у входа на площадку. Подошел и растерялся. Делать-то что? Говорить с ней не умел, молча пригласить на танец не мог. Но женщина улыбнулась благодарно и положила на его плечо руку, будто они и не прекращали танец. И вновь Климова толкнули к чуду: в глазах женщины сначала померцал как будто, потом заискрился прежний беспричинный — но уже причинный — восторг. И как мало надо было человеку для счастья, если один считал себя низким и недостойным субъектом, а другому в избытке хватало согласия на танец и приглашения! Однако о ничтожестве никто, кроме него самого, не догадывался, да и что могла изменить за вечер женщина, радостная от случайной встречи и ничего не спрашивающая?
«Как же она танцует? — напрягался Климов. — Она же музыки не слышит. Неужели заранее чувствует мои движения? Обладай все женщины такой чуткостью, можно было бы их и от работ отстранить вовсе: мужик пахал бы раза в три проворнее и веселее, чем нынче».
И хотя думал о чуткости, копилось в душе сильное раздражение. Раздражение это, как от суконного пальто на голом потном теле, посещало историка привычно раза два-три в неделю, а то и чаще, и в разных ситуациях. Главное, что оно было мучительным из-за совершенной неопределенности. Обида, радость, гнев, тоска или ликование всегда определенны и конкретны, все они имеют или не имеют душевной ценности. Рептильные эти чувства никогда не выводили Климова из себя надолго, не задевали за живое. Но размытое неопознанное чувство — неважно: веселое или грустное — порождало беспокойство, душевную сыпь и настраивало против себя и всех. Но Климов не хотел быть слабым или распущенным душевно — он бесился. Именно это неопределенное состояние и делало его беззащитным: он не знал, к чему, собственно, надо быть готовым, что защищать и что охранять, что — в первую голову, и поэтому всегда опаздывал.
Начавшийся душевный зуд томил Климова. И все было в том, как он догадывался, но тянул с признанием, что не послушал Наташу с приятелями, пошел с ненужной женщиной помимо желания. Раздражение разбухало в крови от продолжительного — вечного — молчания и бесконечности принудительного танца.
Тут, на счастье молодого лектора, вновь набежали, как печенеги, отъезжающие женщины и мужчины, перемешивая пары. Кто-то из этих парней бесцеремонно и нежно обнял партнершу Климова и мгновенно увлек в гущу народа, а Наташа, уже чересчур оживленная, подхватила историка — другого слова не подобрать — под белы руки. От профсоюзной вакханки пахло суррогатным шампанским и молодым потом.
— Ну, нет, с меня довольно! — выдал Климов, бесцеремонно отталкивая девушку. — Хватит с меня и молчаливых, и говорливых подруг!
— Григорий Андреевич, последний раз! — В припадке веселья Наташа смотрела нагловато открытыми глазами. — Даже по сельским меркам еще не поздно. Вон как вы прытко скакали со смуглянкой-молдаванкой, мы и не подозревали такой стремительности и темперамента!
— Про темперамент кому-то померещилось после большой дозы шампанского, — раздраженно ответил Климов.
— Зато вы читали лекцию из рук вон плохо, — отомстила культорганизатор. — Заикались, хватались за бороду все время, будто волосы фальшивые.
— Как слушали, так и читал, — обиделся Климов. — Люди, поди, от газет стремглав убежали, а мы их тут достали с информацией. Нет, больше в сельскую местность я не ходок!
— Да пошутила я, простите, — выдохнула Наташа и виновато взглянула на историка. — По форме лекция блестящая, если сравнивать с тем, что я здесь уже наслушалась за три года.
Но Климову казалось, что она льстит, заглаживая резкость. И вместо того, чтобы промолчать или пошутить, парень понес ахинею, как на кафедральном необязательном диспуте.
— На свете нет ничего стоящего из вещей с правильной формой. Земля вытянутая и приплюснутая с полюсов, как тыква. Симпатичное лицо всегда асимметрично. Музыка прекрасна не монотонная, движение — не равномерное, а умное слово — новое и дерзкое, чтоб завистники сдохли, и остроумное.
— Совсем меня запутали, — обиделась наконец Наташа. — Не угодить на вас. Теперь ясно, отчего сбежала ваша супруга, — от великого занудства. Но я здесь с какого боку?