— Да мешали, — отвечал откровенно Климов, хотя внутренне еле отважился на это и слегка трусил. — Показалось, что вы распоряжались мной и той женщиной, точно мы зависим еще и от вас.
— А мне почудилось, что влезли в большое затруднение с партнершей. — Наташа не стала увиливать и дала понять сразу, что знает, что творится у лектора на сердце. — Я и поспешила на помощь хорошему человеку. Или не так?
Что-то из вечерних неотношений и самое главное Наталья Васильевна поняла, думалось Климову, когда направлялись, не сговариваясь, но зная все, что будет, в глубь парка и ночи, куда музыка доносилась все глуше и не трогала. А ведь это у нее не от чистого сердца, не от любви к ближним — от себялюбия, вульгарного эгоизма, оттого, что самой хотелось воспользоваться правом быть с новым и интересным для нее человеком. В эгоистическом этом раже в человеке просыпается чуткость. Нет, не то… Пробуждается звериное чутье на чувства и отношения, возникающие между людьми, и на опасность для счастья личного или, по крайней мере, для благополучия от тех самых отношений. И тогда, заботясь о своем праве на даровую, данную только им любовь, мужчина и женщина с легкостью сокрушают хрупкие связи других, как кто-то другой грубо вторгается к ним.
Климов отчетливо видел во тьме восторженный взгляд немой, и ему показалось, а может быть, так и было, что он услышал на миг ее бронзовый слабый смех, когда танцевал с ней, и если этого не было в действительности, то желание было таким громадным и сильным, что прорвало немоту.
И еще думал без привычного самодовольства о том, что вот такие, цепляющие душу до крови моменты очистительны, если другого ничего нет, и что самодовольство и равнодушие так же яростны и несгибаемы в человеке, и чистое, хоть на миг, чувство тотчас затягивается обыденностью, как неумолимо закрывается нежно-зеленой прожорливой ряской чистое место затхлого пруда.
ПАРАЗИТ
И в самую слякотную из осеней, когда тешились от души серые краски, терпеливые дожди и запахи уже сгнившего лета, Блудова послали в северный Городок, не ведая, конечно, что там прошло его детство. В Городке он прожил четыре года, ходил в училище по деревянным мосткам, слабо пружинившим под ногами, а в клубе текстильщиков заезжий архангельский трубач изо всей силы надул ему в уши блюз «Сант-Луис», поразив сельского недоросля хитроумными гармоническими оборотами, — будущая знаменитость, дед Сачмо, который исполнял ту музыку почище всех в мире, в такие же четырнадцать лет, но полвека почти назад, зарабатывал на жизнь в медной группе оркестра на миссисипском пароходе. Блудов же в четырнадцать лет читал Писемского, Горького и Щедрина в теплом углу библиотеки близ голландки, вникая в до и пореформенные дела страны, и не прочь был каждый день бегать на полчасика в Софийскую картинную галерею. Всем тогда нарочно говорил — надо, не надо, — что художником станет, так же, как, например, сосед его и знакомый Барклай де Толли уже подумывал о военном училище: и ничего здесь удивительного — Барклаи фамилия военная. Да вот у Блудова по дедовской линии крестьяне толпились. Но может быть и такое: зимами, в рыбном или другом извозе, нагляделись мужики сами, а ему, потомку, через гены наказали выразить в красках или еще как русские межволоковые просторы, постанывающие на морозе, лесную темень кикиморную, початки лунные да стремительные речные излучины — про все, что подвернется под руку и о чем сказать захочет.
В местной картинной галерее, перед поступлением в художественное училище, Блудов ума-разума набирался, подтягивался до уровня среднестатистического ценителя. Но все постигал в одиночку, по скромности, натыкаясь взглядом на сонмы живописных полотен, графических работ, скульптур, бюстиков, икон, на изделия ремесленников или, случайно, на выволоченного к центру зала робкого тотемского посещенца.
Правда, тогда такие визиты издалека были редкостью — селян больше интересовали скобяные и культбыттовары, мануфактура, белые хлеба и сушки, и можно было прошагать десятком безлюдных комнат, а краска пола близ икон Дионисия с сынами вовсе не стерта была. Пустовали просветительские площади в соборе Ивана Грозного. Можно даже предположить: давно это происходило, да нет — в разгул благодушных экономических прогнозов.
Блудов вился вокруг этюдов Коровиных, Серова, Сведомского, Левитана, но признавался, что не смог бы тогда отличить мастера от мастера ни по манере, ни по мазку, ни по колориту — все нравилось, как сельскому простофиле. Искусствоведения потом уже нахватался — и жалел об этом, но утешал себя, немного, правда, рисуясь, что ценителем аховым остался и до сих пор путал, если ярлычок на картине отсутствовал, Репина с Дали, если, конечно, у испанца не в авангардной манере изготовлено, не в «сю» то есть, а в реалистической, — но речь не о том.