Но Борис не умел краски на холст густо накладывать, и земные женщины у него не получались. Он ждал напасти рисовальной, а тогда цеплялся за карандаш, как обучающий молодого коня — за уздечку, отсылал подальше Блудова, если тот мешал, и из-под грифеля стремительно оживали согласные танцующие люди, играющие с воздухом дети и все такое не на продажу.
Раз только единственный — Блудов хорошо запомнил рассказ — художник копию снял с большой известной, конечно, картины. Притащился на базар, где такого чуда сроду не видели: стоящих живописцев в городе не ахти как много проживало, а на рынке ремесленники невежественные баловались, развращая народ патриотическими подделками под сосновые леса и синие моря, сизыми закордонными бакланами, оленями с измученными шеями да лжеалеутским орнаментом. Вот цеховики рыночные и купили у Тарчугова вещь за порядочные деньги, а потом зазвали в желтый от соломы и конской мочи угол торжища, за мешки с овсом, и на глазах у художника и обозных радетелей исполосовали холст ножами, потоптали на грязном снегу, а художнику сказали, что и впредь так будет, только бесплатно. «Конкурент удовый, — напутствовали на прощание, — ты лучше деньги, которые сейчас подарили, потрать на мягкий билет до ближайшей Академии художеств — там хороших копиистов на руках носят. Засим привет, скотина, и чтоб мы тебя тут в последний раз углядели… с шедеврами-то!»
Честно говорить, пытались парню помочь силами общественными. Слухи ведь шли в городе, что даровитый человек. Как-то Тарчугов только поесть уселся — комиссия. Трое прошли в кухню без предупреждения, но шумно. Из творческой организации симпатичный дядька в пиратском берете, второй представлял культурные круги, а третий мог оказать прямое содействие в покупке картин практически через любое предприятие.
Бледный художник в углу приморозился, а люди вяло ходили от полотна к полотну, — навешено на кухне было достаточно, то вдаль отступали, баловались перспективой, то подходили впритык — понюхать. Больше времени жюри простояло, заронив надежду в художнике, у картины «Обеденный перерыв на пилораме». Обед как обед. Люди читали газеты, пили молоко, резались в домино на свежем воздухе под белоснежными, взбитыми сильными воздушными потоками облаками в июньском синем небе. «Все бы ничего, — громко поделился мнением третий член, — но почему-то не видно ни одной улыбки. Это, товарищи, угнетает колорит!» — «Перерыв между напряженным трудом, люди вкалывали, — вступился за молчаливого коллегу представитель творческого братства. — Это, сами знаете, лодырям всегда весело: и на работах, и в перерывах. Люди на полотне выписаны живо, на мой взгляд, естественно, а цветовая гамма новая».
Так и не приобрели в то посещение ничего, хотя при расставании похвалили самоучку за многие вещи и рекомендовали, чтобы больше работал над собой и… вообще больше. Надо же, смена какая неулыбчивая парню подвернулась и мнение испортила, но однако и в цирке артист в перерыве сосредоточен, и не подумаешь порой, что минуту назад это он спровоцировал массовый хохот и поднял настроение зрителей.
Много лет прошло с той поры, а Блудов не забывал почему-то, как художник умел радоваться жизни, а вернее — видеть радостной, хотя кто уж не умеет, так не всегда его вина, — дар-то случайный, на кого выпадет это самое умение. Большие и профессиональные копии Борис с того рыночного визита зарекся писать и сбывать — побили бы и на приступы удушья не поглядели волчины базарные в шапках неблюевых. Зато домик свой резной старинный, двор в тополях и грачиных гнездах, переулок, залитый то солнцем, то желтой грязью, — так в десятках этюдов повторил, и ни один холст на другой не похож, пустым не был, а каждый радостнее прежнего, точно художника с каждым днем все сильнее разбирало на жизнь, а та его все больше словно бы счастьем оделяла — но ведь не было такого! С чего художник духом не падал, а ярился, Блудов не понимал, другой бы, послабее, на его месте — правда, тот ничьего места не занимал, — другой бы петельку себе сплел и замкнул свет белый.